— Я здесь, Глеб Викторович, – ее голос прозвучал ровно, металлически. — Докладывать о состоянии дел?
Он поднял на нее взгляд. Не оценивающий. Хищный.
— Дела? – он фыркнул, шагнул к лестнице. — Задолбали меня ваши дела!
Он поднимался медленно, тяжело, опираясь на перила. Каждый его шаг отдавался в тишине дома. Он остановился перед ней, вплотную. Запах дорогого коньяка, пота и звериной агрессии ударил ей в лицо. Его рука грубо схватила ее за подбородок, заставив запрокинуть голову.
— Ты… ты сегодня особенно… холодная кукла. Надоела. Надо… разогреть.
Его пальцы впились в ее щеку. Больно. Унизительно. Алиса не дрогнула. Внутри нее включился холодный, расчетливый механизм выживания. План, рожденный в панике секунд назад, кристаллизовался. Сейф. Ключ. Дальняя дача. Он был пьян. Зол. Его мысли были только об обладании, о боли. Это был шанс.
— Холодная? – она позволила себе легкую, едва уловимую улыбку, в которой не было ничего, кроме ледяной покорности. — Может, тебя согреть, Глеб?
Ее рука легла на его грудь, скользнула вниз, к пряжке ремня. Жест был откровенным, подчиненным. Идеальным для его нынешнего состояния.
В его глазах вспыхнуло удовлетворение и похотливый огонь.
— Вот так… вот так лучше, вещь моя, – прохрипел он, его рука схватила ее за волосы, потащив за собой по коридору в ее спальню. Он не оглянулся на Артема. Для него телохранитель уже не существовал.
Дверь спальни захлопнулась. Алиса успела мельком увидеть в зеркало прихожей – Артем стоял внизу, как изваяние, его сжатые кулаки белели у швов брюк.
Глеб швырнул ее на кровать. Шелк простыни был холодным под ее спиной. Он наваливался, его руки рвали тонкую ткань ее домашней блузки. Пуговицы отлетели. Дыхание, тяжелое и спиртовое, обжигало лицо. Он не тратил времени на прелюдии. Его губы, зубы впились в ее шею, оставляя синяки и ссадины. Она зажмурилась, приняв волну боли и отвращения. Ключ. Ключ от сейфа. Она знала – он носит его на цепочке, под рубашкой, рядом с холодным металлом своего крестика – циничным символом его веры только в себя.
Она застонала – не от удовольствия, а от боли, когда его рука грубо сжала ее грудь. Но стон был нужен. Он должен был поверить в ее «вовлеченность». Ее руки скользнули под его расстегнутую рубашку, по вспотевшей, мощной спине. Она искала цепочку. Нащупала! Холодный металл, звенья. И на ней – небольшой, холодный ключ и гладкий крестик.
— Глеб… – ее шепот был прерывистым, притворно-страстным. Она притянула его лицо к себе, целуя с отчаянной фальшью, отвлекая, пока ее пальцы скользили по цепочке, нащупывая застежку. Старинная, тугая пружинка. Он рычал ей в рот, его руки рвали ее белье. Боль пронзила ее, когда он вошел в нее резко, без подготовки. Она вскрикнула, кусая губу до крови. Слезы предательски выступили на глазах. Артем… Мысль о нем вспыхнула как спасительный луч во тьме. Его осторожные прикосновения в лесу. Его шепот: Ты не вещь. Этот контраст был невыносим.
Она сосредоточилась на застежке. Пальцы дрожали, скользили по вспотевшей коже. Глеб двигался в ней грубо, болезненно, его зубы снова впились в ее плечо. Он не замечал ничего, кроме своего удовольствия, своей власти. Щелчок. Почти неслышный. Застежка поддалась! Цепочка ослабла.
В этот момент он откинул голову, его взгляд, мутный и похотливый, скользнул по ее обнаженному телу. Остановился на груди. В его глазах вспыхнуло что-то первобытное, жестокое.
— Надоели эти… холмы, – прошипел он, и прежде чем она поняла, его рот захватил ее грудь, а зубы сомкнулись с нечеловеческой силой прямо на соске.
Белая, невыносимая боль пронзила ее, как раскаленный нож. Она закричала, по-настоящему, дико, корчась под ним. Кровь выступила густыми каплями, смешиваясь со слюной на его губах. Он зарычал от возбуждения, кусая снова, глубже. Мир поплыл. Боль была всепоглощающей. Но где-то в глубине сознания, за стеной агонии, ее пальцы сжимали освобожденную цепочку. Ключ! Инстинкт выживания сильнее боли. Она судорожно сжала руку, спрятав ключ и крестик в кулак, засунув его под себя, под бедро, в складки смятой простыни.
Он поднял голову, его губы и подбородок были в ее крови. Он смотрел на нее с животным удовлетворением.
— Вот так… Вот так чувствовать надо, кукла! Кровь… она тебя красит. Оживляет.
Он продолжал свое насилие, уже не обращая внимания на ее тихие, подавленные всхлипы. Она лежала неподвижно, стиснув зубы, чувствуя липкую теплоту крови на груди и холод металла в сжатом кулаке под бедром. Каждый его толчок отдавался новой волной боли в израненной груди. Она думала об Артеме. О его руках, которые могли бы удержать ее сейчас. О его голосе, который мог бы шептать слова, а не рычать, как зверь. Этот мысленный побег был единственным спасением от реальности, от унижения, от ощущения себя куском мяса.