«Понял. Будет сделано.»
Тишина. Запись оборвалась.
Алиса сидела не двигаясь. Весь воздух вырвался из легких. Мир сузился до мерцающего экрана и этого голоса, звучавшего, как приговор. Не несчастный случай. Не ошибка. Холодный, расчетливый приказ. «Убрать. Аккуратно.» Из-за того, что отец сомневался. Из-за того, что был неудобен. Чтобы она не видела… «Чтоб дочь не видела.» Циничное, садистское добавление.
В груди что-то оборвалось. Сначала – ледяная пустота, как после кабинета Глеба. Потом – волна. Не горячая, а белая, ослепляющая, сжигающая все внутри. Ярость. Чистая, первобытная, всесокрушающая. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Губы беззвучно прошептали в тишине кухни, глядя в черное окно, за которым серел рассвет: «Убью его. Сотру в пыль. Мы вернемся... Чтобы навсегда стереть его с лица земли. Чтобы наша свобода стала окончательной. Чтобы никто никогда не смог сделать с другими то, что он сделал с нами и моим отцом.»
Флэшбек (Алисе 7 лет).
Темнота. Гулкий шум вечеринки взрослых где-то внизу, в огромном доме Виктора Петровича. Она заблудилась в бесконечных коридорах, пугаясь собственных шагов по мрамору. Запах дорогого табака и духов смешивался со страхом. Она прижалась к холодной стене, стараясь не заплакать.
«Алиска? Ты тут?» – теплый, знакомый голос. Отец. Николай. Он появился из тени, присев перед ней на корточки. Его лицо, обычно серьезное на совещаниях у «Царя», сейчас было мягким, улыбающимся. В руке – леденец-петушок, яркий, как солнышко. «Вот, поймал беглеца. Не бойся, солнышко.» Он протянул конфету, гладя ее по голове. «Этот дом большой, как лабиринт, да? Но ты под защитой. Помнишь, кто здесь главный?»
Она кивнула, неуверенно разворачивая фантик, не спуская с него глаз. «Царь…» – прошептала она, имея в виду могучего Виктора.
«Верно,» – отец улыбнулся шире, но в его глазах мелькнуло что-то невысказанное, тревожное. «Царь Виктор… он сильный. И пока мы с ним… мы в безопасности. Он защитит.» Он обнял ее, прижал к себе. Запах его одеколона, смешанный с табаком и чем-то родным, успокаивал. «Все будет хорошо, доченька. Я обещаю.»
Он взял ее на руки, понес наверх, в ее комнату, подальше от шума. Она чувствовала его силу, его надежность. Он верил в защиту «Царя». Он верил в их безопасность.
Настоящее.
Сладкий привкус леденца во рту обернулся пеплом. Горечью предательства. Отец верил в «крыло» Виктора, а его сын, Глеб, приказал его убить. И добавил эту циничную, садистскую пометку: «Чтоб дочь не видела». Он не просто убил – он издевался. До последнего.
Ярость вернулась, холодная теперь, как сталь рассветного окна. Она подошла к проему, чуть отодвинула занавеску. За окном, в сизом свете утра, просыпался убогий спальный район. Мир, в котором Глеб отнял у нее отца. Мир, из которого они сейчас должны бежать.
Она повернулась, глядя в полутьму комнаты на спящего Артема. Его мощная, израненная спина поднималась и опускалась. Синяки, ссадины, перевязанная рука на груди. Ее страж. Ее шанс. Единственное, что связывало ее с жизнью сейчас. Человек, ради которого она готова была выжить, чтобы вернуться.
Она подошла к кровати, опустилась на колени на холодный пол. Не касаясь его, просто глядя на его профиль, на ссадины, на повязку. Ее шепот был тихим, но полным незыблемой стали, клятвой, выжженной в сердце пеплом обещаний отца и годами своей собственной боли:
«Я вернусь. Когда-нибудь. Когда мы окрепнем. Когда он осмелится высунуть голову из своей норы.» Она наклонилась чуть ближе, ее дыхание согрело холодный воздух над его ухом. «Я найду тебя, Глеб. И заплатишь. За отца. За все. За каждую каплю крови. За каждый синяк. За каждую украденную жизнь.»
Она поднялась. Ее отражение в темном окне было бледным, с впалыми щеками, но глаза... В них не было пустоты куклы. Не было безудержной ярости минувшего часа. Горел холодный, расчетливый огонь. Она знала путь. Сначала – бегство. Потом – сила. Потом – возвращение. Цель была поставлена. Цена назначена. Кровь Глеба станет платой за все. Но не сейчас. Сейчас они бежали, чтобы выжить и вернуться сильнее. Она осторожно взяла его здоровую руку, почувствовала шершавость его ладони, тепло кожи под своими пальцами. Потом легонько, почти невесомо, коснулась его всклокоченных, запекшихся кровью волос. Якорь. Причина. Союзник в грядущей войне.
Глава 34
Два месяца. Шестьдесят дней испанского солнца, которое жгло кожу и отбеливало кости. Шестьдесят дней жизни под именами Алисия и Антонио Санчес из Страны Басков. Их документы, купленные за часть денег Глеба и деньги, лежали в сейфе надежного банка в Женеве – холодное утешение и напоминание о цене свободы.