Глава шестая
Утром того дня, когда Элен должна была вернуться в Лондон, я проснулся от ощущения переполнявшего меня счастья и почувствовал необыкновенный прилив энергии. Все вокруг казалось мне преображенным. Как часто мечтал я снова изведать это прекрасное чувство обновления и молодости, которое позволяет видеть мир совсем иным, когда яркие краски и солнечные блики дня кажутся величайшим чудом и ты жадно впитываешь в себя все, что видишь вокруг. В это утро чудо повторилось, и радость, пронизывающая все мое существо, казалась почти нестерпимой. Ребенок легко переносит такие минуты радостных открытий, ибо они кажутся ему вечностью, для взрослого это короткие мгновения, неизбежно кончающиеся горьким разочарованием. Они длятся недолго, и ты со страхом ждешь, что они исчезнут навсегда.
Даже все привычные предметы в комнате — стол, стул, книжная полка, лампа и пепельница — выглядели иначе. Они были все те же, давно знакомые и вместе с тем совсем другие. За окном было необыкновенно синее, совсем южное небо, нет, скорее, оно было фиолетовое, в золотистых солнечных искрах. Отдернув штору, я посмотрел на чахлый сквер и пыльные газоны. В это утро они словно утратили знакомые имена и существовали вне времени и пространства. Позолоченные солнцем, притихшие в летней истоме, они могли быть Парижем, Веной, Римом или любым другим милым сердцу местом.
Я растворился в чувстве нежности к Элен, к этому утру, самому ослепительному из всех, какие когда-либо вставали над городами мира. Я гнал от себя сознание его недолговечности и хотел насладиться этими мгновениями полностью и до конца, без страха и опасений.
По неогороженной полоске газона с неподстриженной побуревшей травой, с белым пятном известки там, где месяца два назад ставили свои ведра штукатуры, шла, радуясь солнцу, девушка в светлом платье. Тени от листвы падали голубыми пятнами живой и постоянно меняющейся мозаики на ее светлое платье и блестящие каштановые волосы. Она подняла лицо к деревьям, слегка раскинула руки, а затем опустила их, ласково проведя по стройным бедрам. Она замерла на секунду, закрыв глаза, а затем посмотрела на часики, легкими быстрыми шагами пересекла газон и исчезла.
Сквер без нее показался настороженно пустым, как сцена перед выходом актеров.
Каждое движение моего тела, каждый привычный жест доставляли удовольствие. Я с наслаждением ходил по комнате, вставал и садился, совершая утренний обряд бритья и одевания, потом взял оставленные за дверью бутылку молока и газеты.
Было всего восемь часов утра, но уже так жарко, как бывает только в полдень. Через одиннадцать часов я позвоню Элен и закончится эта чрезмерно затянувшаяся игра. (Как долго она тянется? Четыре месяца или более?)
Чувство радости не проходило. С утра дела в галерее шли хорошо, и даже Крендалл повеселел. В одиннадцать вдруг появился Хезерингтон, тот самый, который так ловко перекупал секреты у Джонни Филда, он привел с собой знакомого. Я не узнал Хезерингтона, но зато он узнал меня моментально.
— Хэлло! Вы что, работаете здесь? — спросил он. — Мне бы осточертело целый день глядеть на картины. Здорово, Крендалл. Вот привел тебе того, кто смыслит в твоем деле. Познакомься — Уилсон Росс.
Росс был коренаст, красив грубоватой красотой северянина, безвыездно живущего в провинции, — какой-нибудь муниципальный советник в небольшом промышленном городке северной Англии. Живопись была его страстью, и он буквально заговорил меня. Он рассказывал мне о местном миллионере (так просто и небрежно, словно они водились у них десятками), который вот уже лет пятьдесят коллекционирует картины и графику; теперь ему пришла в голову идея подарить свое собрание картин родному городу и создать музей.
— Если он это сделает — правда, что-то не верится, — тогда у нас будет свой музей. Это была бы одна из лучших провинциальных коллекций в стране.
— Как его зовут?
— Коллард. Глубокий старик, ему наверняка больше восьмидесяти. Разбогател на торговле хлопком. Исколесил весь свет. Один из столпов нашей церкви.
— Вот не поверил бы. Я видел кое-что из его картин, — вмешался в разговор Хезерингтон. — Был у него несколько лет назад. Он показал мне свою галерею, а после обеда еще кое-что; эту коллекцию, надо думать, он не всем показывает. Мерзкий старикашка!