— Бог мой, что за бродяги! На что ты похож, Эван? Сейчас же иди переоденься, милый. Тебе не жарко в этом костюме, Чармиан? Пойди и ты надень платье.
— Нет, благодарю вас, мама, мне не жарко. Но нам с Клодом не мешает помыть руки.
Старая миссис Шолто приветствовала меня одним из своих загадочно-многозначительных взглядов, которые словно подчеркивали общность интересов в прошлом и выражали надежду на солидарность в будущем. Мы с ней столько раз скрещивали мечи, что обоюдная неприязнь стала чем-то вроде привычки. Объективно я по-прежнему испытывал к ней чувство острой антипатии, но оно теперь скорее напоминало антипатию к отрицательному персонажу какой-нибудь пьесы или романа.
Эван и Чармиан провели меня в дом, который внутри действительно оказался очень уютным. Моя комната представляла собой переоборудованный чердак. Она тянулась во всю длину дома, светло-голубая, с такими же голубыми занавесями на единственном окне. У одной стены стояли диван-кровать, книжная полка и радиоприемник. В другом конце — стол, два кресла и большой комод. За окном виднелся балкончик, такой крохотный, что на нем не уместился бы даже стул; на балконе не было ничего, кроме пустых цветочных горшков.
— Когда приедет Элен, Эвана я переселю сюда, — сказала Чармиан. — У Лоры опять режутся зубы, и он жалуется, что не спит по ночам. Я знаю, что Элен не испугают беспокойные ночи.
— А где Лора?
— Спит на лужайке позади дома. Она проснется не раньше пяти. Спит, как сурок. В жизни не видела такого сонливого ребенка.
Чармиан провела меня в ванную; пренебрегая правилами гигиены, мы умылись из одного таза, а затем заняли свои места за чайным столом.
— Мы не будем ждать Эвана, — заявила миссис Шолто, — у него всегда бог знает сколько времени уходит на переодевание. Клод, у меня для вас есть настоящий китайский чай. Ведь вы его любите?
Я поблагодарил ее за внимание.
— Я тоже предпочитаю китайский. Его теперь совершенно невозможно достать. Я считаю, что это одно из самых досадных лишений нашего времени. Чармиан, правда, предпочитает цейлонский, я знаю. Но мне он кажется слишком грубым.
— Я вообще отличаюсь грубым вкусом, мама, вы ведь это знаете, — миролюбиво заметила Чармиан.
Рука старухи, разливавшей чай, на минуту замерла, ее настороженный взгляд остановился на воротах, за которыми проходила дорога.
— Неужели это Шевиоты? Чармиан, тебе не кажется, что сейчас прошла Джойс Шевиот с братом? Ты видела?
— Нет, мама, я не смотрела в ту сторону.
— Интересно, что им здесь надо? Когда в последний раз я слышала о Джойс, она, кажется, собиралась на Восток… Ты ее знаешь, Чармиан?
— Нет.
— Мне бы очень не хотелось, чтобы они оказались здесь. Они такие… как бы это сказать… грубые и невоспитанные люди. Мать Джойс еврейка. Собственно, в этом нет ничего дурного, среди них есть вполне приличные люди, но есть и очень непорядочные, как вы считаете?
Из дома вышел Эван, сделал мамаше ручкой и уселся прямо на траву.
— Мне здесь удобней. По-деревенски.
— Дорогой, ты помнишь Шевиотов?
— Да, немного. Девица была несколько толстовата, если мне не изменяет память.
— Мне кажется, они что-то разнюхивают здесь.
— Зачем? — резко вскинулась Чармиан.
— Таким людям до всего есть дело, — многозначительно улыбнулась миссис Шолто. — Это сандвичи с огурцами, Клод. Чего-чего, а огурцов здесь в изобилии. Эван, ты помнишь мамашу Шевиот?
Эван красноречиво похлопал себя по ляжкам и приставил к носу согнутый палец.
— Избранная нация, да?
— Вот именно.
— Эван, зачем ты так? — сказала Чармиан.
— Ты имеешь в виду так? — и он снова повторил свой жест.
— Да. Это глупо.
— Что делать, не люблю евреев, — ответил Эван.
— Почему? — спросил я, чтобы хоть как-то поддержать Чармиан.
— А кто их любит? После войны они надоели всем своими спекуляциями на черном рынке.
— Нам ли осуждать других? — промолвила Чармиан, чеканя каждое слово.
Лицо Эвана вспыхнуло.
— Это слишком, тебе не кажется?
— Дорогая, как ты можешь? — всполошилась миссис Шолто.
— Мне очень жаль, но это то, что я думаю.
— Благородство, честность, — пробормотал Эван, — опять эти твои проклятые честность и благородство! — Он поставил чашку на поднос. — Ну и оставайся при них, черт побери, а с меня довольно! — Вскочив, он ушел в дом.
— Даже если тебе угодно брать под защиту евреев, — дрожащим голосом промолвила миссис Шолто, — ты могла бы пощадить его. Ему и без того тяжело.