— Будь терпелив, сынок, и достигнешь своей цели! Мавы понял теперь, что повстречал самого хыдыра.
В своем новом халате, в новых чокаях и каракулевой шапке Мавы явился к Мехинли. Та посмотрела на него с улыбкой, и ему стало еще радостней. Он должен был назвать ее матерью, но вспомнил, что она моложе его, что они обменялись словами любви, что они живут в сердце друг друга, и, улыбнувшись, сказал:
— Майса!
Сказал — и смутился. Его устыдило то, что на жену своего отца он смотрит с любовью.
На другой день Мавы надел рубашку с косым воротом, сшитую Майсой. С этого времени в жизни его произошла огромная перемена. Теперь к нему обращались не иначе, как: «сын мой», «мое дитя», «Мавы-джан». Дети бая стали смотреть на него приветливо. И сам он словно стал другим человеком. Если раньше он все делал из страха, то теперь стал это делать из сыновнего долга.
Мавы и в самом деле готов был умереть ради вновь обретенных отца, матери и братьев.
Прошло несколько дней. Об Артыке ничего не было слышно, и тем не менее Халназар не давал почувствовать Мавы, что после сладкой еды бывает горькая отрыжка. Халназар хорошо помнил, что ласковое слово и змею выманит из норы. И он стал добиваться, чтобы Мавы сам напросился на тыловые работы.
Глава тридцать шестая
Артык не хотел признавать жребия, подсунутого ему Халназаром, и как только в ауле стало известно о дне отправки на тыловые работы, ушел в город. Стараясь не попадаться на глаза людям, он пробрался в домик Чернышевых у железной дороги. Самого Ивана Тимофеевича дома не было. Анна Петровна разговаривала с каким-то молодым туркменом, курившим папиросу.
Артык поздоровался и узнал туркмена: это был Дурды, из их аула. Его отец, Анна Кёр, был когда-то другом отца Артыка, их семьи находились в близких отношениях, но Дурды редко бывал в своем ауле, и разговаривать с ним Артыку не приходилось. Еще в отроческие годы Дурды был отдан в ученики к ишану Сеиду из Векиля и два года учился в одном из медресе Бухары. В последнее время его уже стали называть в ауле Мол-ла Дурды, но отзывались о нем неодобрительно. Говорили, будто русские обычаи нравятся ему больше, чем туркменские, будто он сомневается даже в шариате. О наставнике Дурды, Сеиде-ишане, были разного мнения: одни считали его мудрым человеком, другие обвиняли в легкомыслии Бабахан однажды прямо сказал: «Этот ишан, хотя и потомок пророка, сам сбился с пути. Наука отравила его разум. Я сам слышал от него такое: «Если свинью сорок дней кормить собственными руками, она станет дозволенной для еды». Мамедвели-ходжа считал Дурды способным юношей, однако относился к нему как к человеку погибшему. Он говорил: «Бедняга Анна Кёр учил сына, чтобы сделать из него муллу, а Дурды стал каким-то беспутным. Да сохранит нас бог от такой науки. — погиб юноша!»
Вспомнив все, что приходилось слышать о Дурды в ауле, Артык взглянул на него с особым интересом, но ничего особенного в нем не заметил. На вид это был скромный юноша. На округлом, полном лице его топорщились небольшие усики и приветливо улыбались глаза. Только в одежде его было что-то вызывающее. На нем была необычайная белая папаха с вшитым суконным верхом, необычная рубашка с высоким воротом, застегивающаяся на пуговицы, шелковый халат нараспашку, на ногах узкие черные брюки и блестящие кожаные ботинки. Муллам не подобало ходить в шелках. Так одевались выходцы из русских школ и те, кто переставал считаться с обычаями туркмен.
В первые минуты Артык держался настороженно: «вероотступничество» Дурды пугало его, заставляло подозревать во всех смертных грехах. Но простота Дурды, дружеские слова, с которыми он обратился к Артыку, скоро рассеяли все его предубеждения. Дурды рассказал некоторые газетные новости о войне. Артык, заинтересовавшись, стал задавать вопросы и был очень доволен ответами. Незаметно разговор перешел на положение в ауле, и Дурды сказал:
— Наш народ темен, неграмотен, ничего не знает о том, что творится на белом свете, ничего не понимает в собственном положении, и потому его грабят, обманывают, притесняют все, кто имеет силу и власть. Наш дейханин задыхается от нужды, его опутали со всех сторон долгами и подачками. А почему это происходит — мало кто понимает.
— А что поделаешь, если поймешь?
— Если поймешь, выход найдется: прежде всего перестанешь верить обману, а потом и разорвешь свои путы.