Хмурый, задумчивый сидел Артык в седле на приплясывающем под ним Мелекуше. Притихли в ожидании битвы и другие дейхане. Один только Гандым, казалось, не чувствовал всей серьезности этих минут и продолжал о чем-то оживленно рассуждать то ли с соседями, то ли с самим собой.
Как и у большинства повстанцев, у Гандыма, кроме чувала, был еще и топор. Он особенно не раздумывал, к чему этот поход, какую он даст пользу, какой принесет вред. Его желания не шли дальше того, чтобы вот этим топором взломать дверь какой-нибудь лавки, зарубить того, кто будет мешать, и набить свой чувал зеленым чаем, сахаром, леденцами, материей на одеяло и на штаны. В разговорах дорогой он гордо доказывал, что добыча должна принадлежать тому, кто ее захватит. Когда ему случалось бывать в городе, он подолгу стоял у лавок и магазинов, не в силах оторвать глаз от всего того, что там выставлено. Наполнив пшеницей яму и набив в городе свой чувал, он больше не мечтал бы ни о чем. Как и все остальные, он даже не подозревал о честолюбивых замыслах Эзиза. Но, в отличие от многих, он не понимал и общих стремлений к свободе. Было немало людей, которые подшучивали над Гандымом, зная, что его расстроенный мозг был неспособен охватить всего смысла событий...
Приближалось время рассвета. Плеяды все больше клонилось к западу. Поднялся небольшой ветерок, и клочки облаков пошли кочевать от одного края неба к другому.
Отобрав сотню лучших всадников, Эзиз поставил во главе ее Артыка и послал его разрушить железную дорогу возле южной пригородной будки, а сам с тысячами всадников двинулся к городу.
Глава сорок первая
Нещадно нахлестывая коня, волостной Хуммет в полночь промчался по тихим улицам города и остановился у ярко освещенного дома начальника уезда.
Полковник праздновал день рождения жены. В просторной комнате на длинном столе — пироги, жареные поросята, гуси, куры, ряды разнокалиберных бутылок. От ярких электрических ламп в комнатах, убранных дорогими коврами, было светло, как днем. Среди гостей были помощник начальника уезда, начальника гарнизона, начальник полиции, волостной Ходжамурад, Ташлы-толмач и другие чиновники уездного управления. Некоторые были с женами. Уже пили за здоровье жены полковника и его самого. Полковник, взяв бокал, встал:
— Господа, предлагаю выпить за здоровье его величества государя императора! — сказал он, и все поднялись с места.
В это время в комнату с шумом ворвался Хуммет. Не успев отдышаться, он, качаясь всем телом, глотая слюну и заикаясь, выпалил:
— Восстание!
Бокал выпал из рук полковника, глаза его округлились. Пошатнувшись, он грузно сел, и широкий, как бочка, зад его стукнулся об стул. Гости побледнели. Женщины сунули свои бокалы куда попало, разливая вино на скатерть. Полковница, истерически вскрикнув, убежала в другую комнату.
Волостной немного отдышался. Сообразив, что насмерть перепугал всех, он поднял руку к папахе:
— Баяр-ага! Господин полковник! Нет ничего такого...
Но никто уже не слушал его. Поднялся переполох, все метались по комнате, не зная, что делать. Хуммет сам испугался и решил исправить ошибку. Подняв руку, он закричал:
— Господа!.. Я пошутил!
Пришедший в себя полковник поднялся с места и сжал кулаки:
— Если ты так шутишь, то я тебе покажу шутки!
Гости успокоились. Ходжамурад набросился на Хуммета:
— Эх ты, сын свиньи! Да разве можно так пугать людей? Разве здесь место для глупых шуток?
Хуммет обругал Ходжамурада по-туркменски, затем, обратившись к полковнику, в точности объяснил ему положение. Он рассказал о начавшемся выступлении Эзиза, о своем аресте и бегстве, особенно подчеркивая свою верность служебному долгу.