Покги Вала несколько раз пытался прервать речь старика, но это ему не удавалось, так как тот все больше повышал голос. Но едва он умолк, как толстяк раскричался:
— Э-э-э, что ты за речи ведешь! А что, если царь не свалился? Что, если это только пустые слухи?
— Что бы там ни было, а люди услышали эту весть от тебя!
— Ну, если ревлиюса и свалила царя, не может же быть, чтобы не было у него ни сына, ни внука! Кто-нибудь да будет царем. А то, что ты сказал сегодня, завтра дойдет до него. Вот тогда увидишь, беда нам будет, беда! Ты открывай рот, да знай, что сказать. Да пошлет аллах белому царю долгую жизнь и нерушимую мощь!
Слова, произнесенные Покги с таким жаром, не произвели никакого впечатления на толпу, может быть, потому, что в это время мимо пробегала разносчица аульных новостей Умсагюль. То и дело подтягивая шальвары, она вихрем пронеслась к кибиткам Халназара, спеша передать неслыханную новость баю.
— Аю, люди! — успела она крикнуть на бегу. — Вы слышали? Ак-падишах (Ак — белый) провалился!
Тут уже заговорили все разом, по-разному оценивая весть:
— Неужели правда, что царя убрали?
— Дыму без огня не бывает. Конечно, правда.
— Да нет, не может этого быть. Бабьи сплетни!
— Как же так, без царя? Не будет царя — люди разбредутся в разные стороны.
— Ну, а что будет с войной?
— А как ты думаешь? Разве будет солдат воевать, если нет над ним командира!
Покги Вала снова вступил в разговор:
— А вот это и есть ревлиюса!
Тут Черкез, молча думавший о чем-то своем, недоуменно сказал:
— Покги-мираб, что царя свалили — понятно всем. А что такое ревли... юсе — объясни, пожалуйста.
— Ах, откуда мне знать! Она — как трава, пробившая свои ростки сквозь камни скал. Когда сын Котура-купца хотел объяснить нам, он называл ее не то янка-лап, не то ынкылап (Ынкылап - переворот, восстание).
— Эх ты, мираб! Говоришь то «юсе» (Юсе — наперсток), то «ынкылап». Ничего у тебя не поймешь, словно смотришь в глаза косоглазому. А может быть, это и есть имя того, кто сядет на место царя?
— Вот это самое и есть! Когда-то во Франгистане (Франгистан — Европа; здесь имеется в виду Франция) произошло, говорят, такое событие. Когда начинается ревлиюса, тогда, говорят, народ выбирает правительство, как у нас мираба.
— А решают, как и при выборах мираба, баи.
— Смотри, что за глупости он говорит! Да разве бедняк сможет прожить без бая хоть день?
— Ну, так и скажи, что дейханину от твоей ревли-юсы ждать нечего!
Еще некоторое время продолжались толки. Покги Вала, вступавший в пререкания со всеми, наконец не выдержал:
— Ну и ну! Когда люди теряют узду, это и есть, оказывается, самое худшее!
Черкез насмешливо бросил:
— Покги-мираб, а может быть, это и есть ревлиюса?
Все кругом громко расхохотались.
Толстые щеки Покги дрогнули, ноздри раздулись. Чтобы скрыть растерянность, он провел рукавом по лицу, заморгал глазками:
— А ну вас! Сказано: от худородного почета не жди. Легче пустыню пешком пройти, чем втолковать что-либо непонятливому.
Повернувшись, он пошел своей слоновой походкой к видневшимся невдалеке кибиткам Халназара. Черкез крикнул вслед:
— Вот теперь, мираб, ты попал на верную дорожку! Там тебя скорее поймут!
И опять грянул смех.
Несколько раз оглянувшись, словно за ним гнались собаки, Покги Вала скрылся за крайней кибиткой.
Толки о том, свергнут ли царь и ждать ли от этого пользы или вреда, продолжались. Вниманием всех снова овладел острый на язык Черкез.
— Вы рассудите сами, — говорил он дейханам, — кто же может быть доволен царем? Рабочий доволен? Нет. Солдат? Нет. Вы довольны?
— Нет! — раздалось с разных сторон.