— Я одет по-туркменски, а вот у тебя одежда...
— Дело не в одежде.
— Артык, ради чего мы нападали на царское правительство? За что ты был арестован?
— Мы хотели освободиться от гнета.
— Почему же ты нацепил зеленые погоны?
— Ашир, я уже сказал тебе, что красной повязки Куллыхана носить не буду.
— Красная гвардия служит не Куллыхану, а народу.
— В Теджене она служит Куллыхану.
Ашир немного помолчал, потом задумчиво проговорил:
— Не знаю, чего добивается теперь Эзиз-хан, но цвет ваших погон мне не нравится.
— Ашир, у нас еще будет время поговорить о цвете Эзиз-хана и Куллыхана, — примирительно сказал Артык и пригласил: — Пойдем к нам, попьем чаю. Отдохнешь немного с дороги.
Друзья направились в эзизхановский караван-сарай. С первого же взгляда Аширу не понравились ни порядки в штабе отряда, ни люди, бродившие с лоснящимися от жира лицами и выпяченными животами. Проходивший мимо Эзиз-хан, взглянув на Ашира, сердито и подозрительно спросил Артыка:
— Кто это?
— Мой друг Ашир Сахат.
— Чем он занимается?
— Он только что вернулся с тыловых работ.
— А, очень хорошо.
— Если помнишь, ночью перед нападением на город я приходил к тебе с этим парнем.
— Да, припоминаю. Эта проклятая царская жеребьевка испортила многих наших юношей. Видишь, какая на нем одежда? А в лице ни кровинки... Плохо ты выглядишь, братец. Ну, ничего. Хорошо, что благополучно вернулся и кости целы. А мясо наживешь.
Артык поведал Другу о всем, что произошло в его отсутствии в ауле, сообщил о своей женитьбе. Рассказ о халназаровской невестке-фаланге развеселил Ашира. Артык вынужден был сообщить Аширу и о недавней смерти его жены. Ашир поник головой. Перед отправкой на тыловые работы он не мог даже проститься с больной женой, часто вспоминал ее в далеком краю.
Долго сидел он рядом с другом, не поднимая глаз.
— Да, Артык, она болела чахоткой, ей нужна была хорошая пища. В такой голодный год разве могла она выжить? — сказал он, наконец, и снова погрузился в свои думы.
Артык постарался ободрить его:
— Конечно, горька весть о смерти. Жили вы, я знаю, в согласии. Но ты сам говоришь, что надежды не было. Не горюй! Теперь посватаем тебе хорошую невесту...
— Нет, Артык, пока жизнь не наладится, жениться не буду, — решительно ответил Ашир. Он рассказал Артыку о своей работе на крупном заводе, о том, что подружился с русскими рабочими, многому научился у них, и заявил, что лучше понимает теперь, как надо вести борьбу за права народа. — Раньше мы были,—заключил он,— зрячими слепцами. Смотрели и ничего не видели, не понимали. Наша борьба против бая была детской игрой. Если, бывало, один из нас смело поднимет голос, другой после окрика сразу же оробеет, а третий, попав на удочку бая, выступит против нас же, дейхан. В России — не так. Рабочие там крепко организованы.
— Что? Эргазанлы? Что это за слово?
— В общем, — задумчиво произнес Ашир по-русски и по-туркменски закончил: — согласны, единодушны.
— Ашир, ты за два года стал настоящим моллой, молодец!
— Ах, если бы я был так же культурен, как русские!
— Как? Культуран?
— Это значит уметь читать, писать, видеть и понимать мир.
— Если б ты остался в России еще год, с тобой пришлось бы разговаривать через толмача.
— Остался бы еще на год, так уж, конечно, смог бы тебе получше объяснить, что происходит в мире. Я совсем не жалею, что попал на тыловые работы. Если б не беспокойство о семье, остался бы в России не на год, а на два-три года, стал бы по-русски совсем грамотным. Из-за незнания русского языка и там житья не было от толмачей.
— А почему же ты винишь меня в том, что я не хочу сидеть рядом с Куллыханом? Этот мирза — хуже всякого толмача.
— Постой, это другой вопрос. Я хочу сказать тебе, что там, в России, первое время нам приходилось особенно туго из-за того, что никто из нас не знал языка. Монты Кула ты помнишь?
— Это не тот ли, что мирзу сделал хромым?
— Он самый. У нас он был тысяцким. Так вот этот негодяй не давал нам житья. Он когда-то учился немного в русской школе, умел писать по-русски. Все жалованье на рабочих-туркмен выдавалось ему. А он кому выдавал гроши, а кому просто кулак показывал. Сколько у него к рукам прилипло — никто из нас не мог разобраться; половину наших продуктов, как говорится, слепой съедал, безбородый проглатывал.
— Ну и молодцы же вы! Тысячи вас было, а позволяли обирать себя одному человеку. Где же эта ваша эргазанлы, как ты говоришь?
— В том-то и дело, что мы были неорганизованны, а к тому же еще и неграмотны по-русски. Однажды я уличил его в воровстве. Да что толку? Он нашел сотню оправданий, показал какие-то бумаги, — разве в них разберешься? Например, два раза он ездил в командировку...