— Ашир-джан, тебя вернул мне сам бог! Теперь мне больше нечего и желать, — говорила она, — и в глазах ее, все еще наполненных слезами, светилась счастливая материнская радость.
Ашир с болью смотрел на мать. Ее платье, то самое, что было куплено когда-то Аширом, было покрыто десятками заплат. Красновато-синеватый цвет его стал пепельно-серым. Платок на голове тоже превратился в отрепья, концы его оборвались. Лицо матери поблекло, щеки и лоб изборождены морщинами, руки исхудали, стали как щепы, костлявые пальцы скрючены. Подняться с места, опираясь о землю, мать еще могла, но садясь, вся дрожала, как больная верблюдица.
Тяжело было Аширу смотреть на мать. Не радовала и кибитка. Она выглядела совсем пустой. Сквозь кошму повсюду просвечивало небо. Солнечные лучи, пронизывая дырявую крышу, светились в углу яркой россыпью блестящих монет. В убогой кибитке не было ни одного наполненного чувала. Пустые мешки были сложены под одеяла, из которых торчали пучки шерсти. Старая мать беспомощно суетилась и не могла придумать, чем покормить сына, — сама она уже месяц не видела чурека и питалась одним кунжутным жмыхом. Она схватилась было за кувшинчик, чтобы вскипятить чай, но у нее не было и заварки, и негде было занять. Все соседи были также нищи. Ашир понял безвыходное положение матери и не ждал уже больше ни чая, ни хлеба. Он думал только о том, как бы ее утешить, приободрить.
Выручила одиннадцатилетняя дочь Мереда — Сона.
— Ашир, тебя зовет Мама! — крикнула она, вбегая в кибитку. — И Артык у нас! Сказали, чтобы скорее шел!..
Она одним духом выпалила все, что успела затвердить дорогой, но, увидев человека в русской одежде, удивленно оглянулась вокруг:
— Вай, Ашир, оказывается, не приехал!.. — и вприпрыжку помчалась обратно.
Видимо, в семье Мереда установился прочный мир. Мама оказала хороший прием Артыку и его другу. К зеленому чаю она подала полную салфетку горячих чуреков, достала припрятанную для почетных гостей миску топленого масла. А к тому времени, когда Меред совершил вечерний намаз, был уже готов и жирный суп из баранины.
Ашир с улыбкой взглянул на хозяйку:
— Тетушка Мама, когда-то я невольно тебя обидел. Помнишь, как-то вечером я приходил просить у дяди Мереда кобылку и ты приглашала меня выпить чаю?
Мама поправила рассыпавшиеся пряди волос и усмехнулась:
— Ах ты, ушибленный богом! Да разве можно ждать чего-нибудь хорошего от нынешней молодежи?— Впрочем, она тут же приняла серьезный вид и добавила: — Ашир-джан, прости! Тогда я напрасно на тебя рассердилась.
Меред и Артык, чуть сдерживаясь от смеха, боялись взглянуть друг на друга. А Ашир продолжал подшучивать над легкомысленной Мамой и совсем сбил ее с толку.
Глава тринадцатая
Утром, после завтрака, Артык вышел из кибитки. Гряды перистых облаков, передвигающиеся, как барханные пески в Кара-Кумах, сияли белизной хлопка. Влажный холодный ветер лизал щеки, донося тошнотворный запах падали. Артык медленным шагом подошел к шалашу Гандыма.
Гандым сидел у порога и толок в ступе хлопковый жмых. Желтая пыль курилась над ступой, оседала на его одежде, бороде и ресницах. Лицо Гандыма, принявшее цвет жмыха, стало одутловатым и страшным, как у человека, которого уже коснулось дыхание смерти. Мутные глаза его смотрели на все холодно и безразлично. С такой же безнадежностью смотрела на мир и жена Гандыма, Биби. Хотя ей не было еще и тридцати пяти, она выглядела старухой. А их восьмилетняя дочь стала тонкой, как хворостинка. Казалось, в ее детских чистых глазах затаилась тоска о хлебе.
У Артыка заныло сердце от жалости. «Чем им помочь, как поддержать?». — думал он. В это время ветер донес голос Халназара и громкое ржание Мелекуша. Одного этого было достаточно, чтобы в сердце джигита вспыхнул давний, неутоленный гнев. Хотелось сейчас же пойти к баю и потребовать: «Отвези вьюк зерна Гандыму!» Но разве Гандым один так бедствует?.. Что делать с другими?
Артык не решился задавать Гандыму обычные вопросы о здоровье и благополучии дома. Он только сказал подавленным голосом:
— Дядюшка Гандым, нелегкое у тебя житье, как я погляжу.
Возможно, Гандым не понял, что Артык жалеет его. Ответ был суров и резок.
— Да, — сказал он, — есть такие молодцы, что носят пушистые папахи, красные халаты и черные сапоги. И за это хвала аллаху! Либо мирские заботы уйдут от нас, либо мы уйдем из мира. — Он посмотрел на Артыка своими полубезумными глазами. — Да-а, есть и такие,— повторил он, — наденут погоны, в начальники лезут! — и вдруг страшно захохотал: — Ба-я-ар! Ха-ха-ха-ха!..