Действительно, это был уже не прежний Мавы. На поясе у него висели подсумки с патронами, теперь он умел владеть оружием. В лице его, вместо прежней забитости, проступало мужество, взгляд стал осмысленным. «Вот из таких туркмен, — думал Иван Тимофеевич, — и создаются национальные кадры революции».
— Входи, Мавы, входи! Вот кресло, садись!
Но движения Мавы были вялы, он нехотя сел, опустил голову. Чернышев уловил в его глазах какую-то тревогу.
— Ну, как чувствуешь себя, Мавы? Как дела?
— Дела?.. Нехорошие у нас дела.
— Почему?
— Иван, я остался один...
— Не понимаю.
— Почему не понимаешь? Из нашего аула — один. Был Артык, но он стал врагом. А Ашир... Его крепко держат.
— Опять не понимаю. Что с Аширом?
— Сам делаешь, а у меня спрашиваешь?
— Что я сделал?
— Зачем притворяешься? Я, что ли, посадил Ашира в тюрьму?
— Ашир в тюрьме?!
— Будто не знаешь!
— Кто его арестовал? Мавы, говори все, что знаешь. Я об этом ничего не слыхал.
Мавы тяжело вздохнул.
— Иван, я верю тебе, — печально сказал он, и в голосе его прозвучало недоверие. — Но... говорят, что Ашира арестовали по твоему приказу. Его очень крепко держат. Куллыхан пригрозил начальнику тюрьмы: «Если хоть один человек узнает, что здесь Ашир, от тебя только мокрое место останется». Я слышал это от милиционера, который принимает хлеб для арестантов.
— Ах, негодяй! — Чернышев на минуту задумался; «Что это — личные счеты или измена?.. Куллыхан начал расправляться с людьми, наиболее преданными советской власти?..»
— Мавы, — он пытливо взглянул в глаза красногвардейцу, — ты мне не все сказал. Так не годится. Друзья советской власти должны быть откровенны друг с другом.
— Я ничего не знаю...
— Мавы, ты мужчина и воин. Будь же честным!
И Мавы, уступая настоянием Чернышова, выложил ему все, что знал. Озираясь и тревожно поглядывая на дверь, он рассказал о караване оружия, который Чары Чаман повел на Ташауз, о своем разговоре с Аширом по этому поводу, о столкновении Ашира с начальником Красной гвардии и о вмешательстве Ата-Дяли в их ссору.
— У нас житья нет тому, кто идет против Куллыхана, — закончил он свой рассказ. — Хромой мирза и меня ненавидит. Я думаю, что мне надо уходить отсюда, иначе и меня ждет тюрьма или что похуже... Куллыхан убьет меня, если узнает, что я тебе рассказал об оружии. Он хочет разделаться со всеми друзьями Советов, которые близки к большевикам.
— Мавы, повторяю тебе: я ничего об этом не знал. Будь покоен, Ашира мы освободим из тюрьмы, а тебя никто пальцем не тронет. С Куллыханом я сам скоро разделаюсь, можешь его не бояться.
— Ах, Иван! — воскликнул Мавы, посветлев лицом. — Я не боюсь умереть, сражаясь вместе с тобой и Аширом за правду. Но я боюсь убийцы из-за угла.
— Этого мы не допустим! — решительно сказал Чернышов. — Мы возьмем в свои руки Красную гвардию и наведем там порядок. А пока... — Он написал несколько слов на бумажке, поставил печать и протянул Мавы. — Вот приказ начальнику тюрьмы об освобождении Ашира. Возьми с собой двух красногвардейцев, иди сейчас же в тюрьму и приведи Ашира сюда.
Вечером этого дня Чернышов созвал экстренное заседание исполкома.
Курили беспрерывно. Комната была наполнена табачным дымом, который при свете лампы казался туманом.
Чернышов говорил уже почти час. В своей речи он подробно остановился на международном и внутреннем положении Республики Советов. Он говорил об огромных трудностях, которые встали перед Советами в Средней Азии, о сопротивлении классовых врагов, о восстаниях белогвардейцев, стремящихся отрезать Туркестан от революционных центров страны, и о предательской роли эсеров и меньшевиков.
— Но, — продолжал Чернышов, — братская связь с центром и помощь Москвы окраинам усиливается. И каковы бы ни были временные успехи врагов революции на окраинах, революция в стране развертывается все шире и советская власть все больше укрепляется по мере вовлечения масс трудящихся в борьбу за свои права. Белогвардейцам и буржуазным националистам не удастся разъединить силы революции и посеять вражду среди трудящихся разных наций бывшей Российской империи. — Чернышов привел выдержки из телеграммы председателя Ташкентского совета, адресованной Сталину. Первая говорила о том, что Туркестанская республика накануне голодной смерти. От Кавказа отрезаны... От Сибири отрезаны... Требовалась помощь со стороны Самары. Промедление грозило ужаснейшими последствиями. Вторая телеграмма, сообщая о голоде, эпидемиях и безработице, содержала просьбу к Сталину о незамедлительной доставке хлеба и об отпуске десяти миллионов рублей в помощь Туркестанской республике. Чернышов приводил выдержки из этих телеграмм совсем не для того, чтобы запугать присутствующих трудностями создавшегося в крае положения.