— Напрасно думают буржуазия и ее слуги, что нас можно съесть живьем, — говорил он. — Напрасны попытки оторвать Туркестан от Москвы, Питера, от революционных пролетарских центров России. Мы не одиноки. Правительство Российской Федерации помнит о нас, вожди революции заботятся о Туркестанской республике. Просьба Туркестанского Совнаркома удовлетворена: десятки тысяч пудов хлеба уже отправлены из Царицына в Ташкент по распоряжению товарища Сталина, а по указанию товарища Ленина из Москвы высылаются деньги. Близок конец нашим испытаниям. Врагам революции не удастся согнуть нас! Революционный Туркестан был и останется единым с революционной Россией!
Переходя к делам Теджена, Чернышов остановился на том, когда можно ожидать помощи городу и прилегающим к нему аулам.
— Помощь близка, — продолжал он, — но нельзя сидеть сложа руки, пока все само собой устроится. Есть люди, которые каждый наш промах стремятся использовать в целях борьбы против революции. Это — явные и тайные враги советской власти. Есть у них и помощники в нашей среде. — Чернышов прямо подошел к вопросу о тедженском отряде Красной гвардии и заговорил с новым подъемом: — Товарищи! У нас в отряде не все благополучно. Вам известно, что прежний начальник штаба Келевхан занимался грабежом. После учиненных им преступных бесчинств в ауле Мяне-Чече мы сняли его и отдали под суд. Мы думали, что вырвали зло с корнем. Оказывается, нет. — Чернышов обернулся в сторону хромого мирзы и четко, отделяя каждое слово, сказал: — Я обвиняю члена совета, нынешнего комиссара отряда Куллыхана!
Куллыхан, как всегда, сидел с безучастным видом и непрерывно жевал табак. При словах Чернышева он вскочил, как ужаленный, и, вытирая рот, хрипло крикнул: . — В чем ты меня обвиняешь?
— Куллыхан, — спросил Чернышов, в упор глядя ему в глаза, — скажи: где Ашир?
Растерявшийся в первую минуту Куллыхан несколько ободрился, подумав, что председатель еще не разговаривал с Аширом.
— Я арестовал его. Это шпион Эзиз-хана, он сеет раздор среди нас.
— Вот как! Выходит, что каждый, кто раскрывает твои грязные делишки, — шпион и контрреволюционер? Это — старый прием. Уже не служил ли ты в царской охранке?
— Что ты, Иван! — хромого мирзу передернуло от этих слов. — Кто поверит?
— А кто такой Чары Чаман?
Куллыхан заерзал на месте, но промолчал.
— Кто такой Чары Чаман, я спрашиваю? — повторил свой вопрос Чернышов.
— Откуда мне знать всех и каждого... — невнятно пробормотал Куллыхан.
Чернышов стукнул кулаком по столу:
— Не лги! Ты знаешь и находишь тех, кто тебе нужен... Я спрашиваю тебя: кому ты отправил с Чары Чаманом двести восемнадцать винтовок и двенадцать тысяч патронов?
У Куллыхана задергалась щека, выдавая его замешательство, которое он, шевеля губами, старался скрыть.
— Иван, ты веришь на слово таким шпионам, как Ашир Сахат, хочешь очернить меня. Зря придираешься... Если Чары Чаман повез кому-то оружие, почему я должен отвечать за него?
— За все ответишь! И прежде всего за то, что оружие со складов Эзиза пошло на склады Джунаид-хана!
Как ни хитрил Куллыхан, прямые вопросы Черны-шова поставили его в трудное положение. Но он чувствовал безмолвную поддержку со стороны учителя-меньшевика и эсера, прикидывался, что не понимает, в чем его обвиняют и продолжал изворачиваться:
— Если от меня требуют принять меры против тайной торговли оружием, пусть исполком разрешит мне увеличить отряд вдвое, и тогда я наведу порядок в городе и в аулах...
— Ты не виляй, а отвечай на вопрос! — перебил его Чернышов.
— А ты не кричи! — огрызнулся Куллыхан и вдруг перешел в наступление. — Ты хочешь проводить политику царского правительства, потому и разговариваешь с туркменами как баяр-полковник! Я вижу, ты сам провокатор царской охранки!
Рабочий хлопкового завода Тайлы-Таган не любил много говорить, но умел вовремя бросить меткое слово. Лицемерие и бесстыдство Куллыхана возмущали его. Он еле сдерживал себя и, наконец, не выдержал — вскочил с места и гневно крикнул: