Позвонил телефон. Из ответа начальника тюрьмы Алеша понял, что в тюрьму направляется отряд белогвардейцев для приведения в исполнение приговора над Полторацким.
Начальник разрешил Тыжденко остаться на дежурстве до утра. Он боялся, что неопытный надзиратель, сменивший Тыжденко, может не угодить белогвардейскому начальству, которое вот-вот прибудет в тюрьму.
Когда Алеша вновь открыл волчок в камеру Полторацкого, тот уже перечитывал свое предсмертное письмо. Дочитав его, он опять взялся за карандаш и написал еще несколько строк, затем поднялся и, передавая Алеше письмо вместе с его записной книжкой, сказал:
— Спрячь получше да постарайся не попадаться к ним в руки...
Алеша горячо зашептал, излагая придуманный им план побега. Но разговаривать больше уже было невозможно. С лестницы донесся грохот солдатских сапог. Полторацкий взволнованно сжал руку Алеши и отвернулся. Алеша захлопнул окошечко.
Стоя около двери, он слышал последние слова комиссара, брошенные им в лицо вошедшим в камеру белогвардейцам:
— Вы — потерявшие образ человека, кровожадные псы!.. Все равно, расстреляв меня и мне подобных, вы революцию не задушите! Наоборот, вы этим только приблизите свою гибель!
Полторацкого повели из камеры. Тыжденко пошел вслед за белогвардейцами, держа руку на кобуре револьвера и с волнением ожидая момента, когда приговоренного выведут за ворота тюрьмы. Но выйдя на улицу, он сразу понял, что сделать ничего невозможно: Полторацкого немедленно окружили всадники с обнаженными шашками. «И комиссара не спасешь, и себя погубишь, — с отчаянием подумал Тыжденко. — Пропадет и его последнее письмо. Должно быть, писал самым близким, может, жене, детям. Если меня схватят у него на глазах, то лишу его и этого последнего утешения перед смертью...»
Безнадежно озираясь, Тыжденко заметил, что один из конвоиров, спешившись, отошел напиться воды. Осененный внезапным решением, Алеша вскочил в седло и мгновенно исчез в ночной мгле.
Это произошло так неожиданно, что конвоиры, не спускавшие глаз с приговоренного, не успели ничего предпринять. Несколько выстрелов вдогонку не причинили Тыжденко никакого вреда.
Полторацкий невольно улыбнулся. Удалявшийся топот коня звучал в его ушах как стремительный бег революции, которую ничем не остановить.
Глава четвёртая
Город Теджен и станция закипели людьми. По приказу Эзиза со всего уезда шли мобилизованные. Каждого провожали один-два родственника. Улицы, площади и окрестности железной дороги были густо усыпаны черными папахами. Порывы горячего ветра, налетавшие с юго-востока, со стороны раскаленных песков пустыни, трепали завитки папах и устрашающе раскачивали труп повешенного...
Эзиз ознаменовал занятие Теджена новыми зверствами. На этот раз он хотел придать им особенное, назидательное значение. Он давно обещал своим советникам искоренить воровство и запрещенное мусульманским законом курение терьяка. Воров и терьякешей (Терьяк — наркотик, терьякеш — курильщик терьяка) теперь до полусмерти избивали плетьми, а всякого, кто осмеливался поднять голос против Эзиза, тайно убивали или «в назидание другим» вешали.
На большой дороге, неподалеку от города, был повешен Хораз-бахши — семидесятилетний певец-музыкант, постоянный участник пиров, веселья, шумных народных праздников. Всю свою жизнь он прожил среди народа и хорошо знал его думы, стремления и чаяния. Он не был прославленным поэтом, но порой и сам слагал песни, подбирал к ним напевы. Сложил он песню и об Эзиз-хане — грабителе, жестоком насильнике, горе народном:
В те дни, когда дышал народ счастливой новью,
Ты рухнул на него бедою, Эзиз-хан,
Народным горем став, белки ты налил кровью,
Ты свой народ обрек разбою, Эзиз-хан.
Ты баям по-сердцу, и сам лишь баев любишь,
Добро народное ты расхищаешь, губишь;
Ты слизываешь кровь с меча, которым рубишь;
Рад зверствовать, ты стал грозою, Эзиз-хан.
Приманку «веры» дав ахунам да ишанам,
Ты самозванствуешь, зовясь Тедженским ханом.
Но сколько бед принес ты беднякам-дейханам!
Навек проклятие с тобою, Эзиз-хан!
Песня растрогала сердца дейхан, бахши пришлось повторить ее несколько раз. А на другой день петля Эзи-за задушила его.
Толпа за толпой проходили по дороге мобилизованные в аулах дейхане. Они с тоской и страхом смотрели на висевшего у дороги Хораз-бахши. Какой-то юноша остановился, пристально глядя на повешенного, и невольная слеза выкатилась у него из глаз. «Бахши-ага,— прошептал он, захлебываясь от горя, — еще позавчера мы слушали твою новую песню. Дейхане готовы были носить тебя на руках. И вот что сделали с тобой палачи Эзиза. О звери!..» Но тут налетели эзизовские нукеры и плетьми погнали юношу по дороге.