Письмо комиссара быстро переписали несколько раз. Потом копии его расклеили на стенах вокзала и заводского здания и лишь тогда стали садиться в вагоны.
Чернышову показалось нецелесообразным брать с собой малочисленный конный отряд Карагез-ишана. Так же, как Ашира, он оставил марыйского депутата в тылу, поручив ему размножить письмо Полторацкого и распространить среди рабочих Мары, а если удастся, переслать и рабочим Ашхабада.
Эшелон Чернышева двинулся на Чарджоу. Бронепоезд белых, продолжая стрелять, приближался к Байрам-Али.
Когда эшелон пришел к Чарджоу, на площади перед вокзалом происходил митинг. Чернышов и Тыжденко, взяв с собой Мавы,. тотчас же направились к трибуне. Вся площадь была запружена людьми. Всего несколько дней тому назад здесь звучал голос Полторацкого, по призыву которого рабочие поклялись не допустить белогвардейцев до Амударьи. Но речь, звучавшая сейчас с трибуны, не возбуждала революционный дух, а вызывала негодование подошедших тедженцев и местных рабочих. В толпе раздавались выкрики:
— Кончай!
— Долой!
На трибуну поднялся другой оратор. Он был в чесучовом костюме и, несмотря на летнюю жару, в галстуке. На глазах у него блестели стекла пенсне, на ногах — лакированные туфли. Не обращая внимания на шум и неодобрительные возгласы, он вынул из кармана расческу и начал приглаживать ею рыжеватые волосы.
Кто-то крикнул:
— Гляди, охорашивается, что твоя красная девица!
Раздался смех.
Мавы что-то сказал на ухо Чернышеву. Тот утвердительно кивнул головой.
Оратор неторопливо спрятал гребенку в карман, окинул площадь прищуренными глазами и начал речь:
— Товарищи рабочие!
Опять послышались выкрики, смех:
— Посмотрите на него, — чем не молотобоец?
— Настоящий кочегар!
— Мы, товарищи рабочие, слишком терпеливые люди. Большевики...
Незаметно подойдя сзади, Мавы схватил оратора за шиворот. Со всех сторон раздались одобрительные возгласы:
— Держи его, пока глаза на лоб не вылезут!
— Тащи его с трибуны!
Под общий хохот Мавы швырнул франта с трибуны. Тот взмахнул руками и растянулся в пыли.
На трибуну поднялся Чернышов, держа в руках большевистское завещание Полторацкого.
Когда он читал письмо комиссара, чарджоусцам казалось, будто сам Полторацкий снова стоит перед ними и снова звучит на площади его пламенная речь... Они повторили клятву, данную байрам-алийцами. И не успел еще кончиться митинг, как со стороны Ташкента прибыли три воинских эшелона. Это были эшелоны сводного Московского полка, о котором председатель Туркестанского Совнаркома сообщал по прямому проводу Полторацкому.
Неожиданная военная помощь окрылила чарджоусцев. Но их радость оказалась преждевременной. Командир полка, узколобый, худой человек с выправкой старого царского офицера, с безразличным видом выслушал сообщение о положении в области и сухо сказал:
— Мы прибыли сюда не сражаться. Полк сильно потрепан в боях на Оренбургском фронте и направляется через Каспий в Россию. Я имею предписание в кратчайший срок доставить солдат и материальную часть полка в Красноводск и погрузить на пароходы. А то, что здесь у вас происходит, меня не касается.
От этих слов у Чернышева закипело в груди.
— Товарищ командир полка, — сказал он, с трудом сдерживаясь, — если идешь вброд, будешь мокрым. По всей области льется кровь, — как ты сможешь пройти не запачкавшись? Если на твоей одежде нет белой сырости, ты обязан помочь красногвардейцам, большевикам отстоять советскую власть.
Командир полка вспыхнул:
— Не вам судить о чистоте моей одежды! И мне, знаете ли, в высшей степени наплевать, за кого вы меня принимаете. Совнаркому Туркестана достаточно хорошо известно, за что проливали кровь мои солдаты на Оренбургском фронте. А вас я и знать не хочу! Мы идем защищать свою родину.
— Разве для советского гражданина не одинакова земля советская, разве не вся она — его родина?
— Я не нуждаюсь в лекциях на тему о воинском долге русского оф... командира!
Не говоря больше ни слова, Чернышов протянул письмо Полторацкого. Командир полка, даже не взглянув на письмо, бросил его на платформу.
Мавы бережно поднял листочки и, с ненавистью глянув на того, кто их бросил, что-то прошептал Чернышеву. На этот раз Иван Тимофеевич отрицательно покачал головой. Он полностью разделял возмущение простодушного Мавы, но не мог, решиться на крайние меры против явного изменника, не выяснив настроения всего полка. Он не знал и не мог знать, что командир полка, выполняя приказ Осипова, стремился перейти на сторону белых с оружием в руках и из этого оружия открыть огонь по красногвардейцам. Видел он только одно: силой тут ничего не сделаешь. Открыть второй фронт в Чарджоу значило бы ослабить весь фронт против белых. Но еше опаснее было пропустить к белым хорошо вооруженный полк, который завтра же мог повернуть свои орудия против советской власти.