Он отер глаза кулаком и продолжал:
— Товарищи! Мы должны до конца выполнить свой революционный долг. Раз и тут перед нами открылся фронт, мы должны помочь здешним красногвардейцам расколотить белогвардейскую сволочь и открыть себе путь на Красноводск. Правильно я говорю?
— Правильно-о! Верно-е! — покатилось по рядам солдат. — Рапортуй, Кулагин! Все согласны!
— А если согласны, то разрешите мне обратиться к товарищу командующему фронтом от вашего имени...
И снова со всех сторон раздались голоса:
— Давай, Кулагин! — Говори за всех!
— Твое слово — наше слово!
Кулагин взял под козырек и вытянулся перед Чернышевым:
— Товарищ командующий! Солдаты сводного Московского полка поручили мне доложить вам, что они готовы выступить в бой с врагами советской власти!
Иван Тимофеевич Чернышов, растроганный этим единодушием русских солдат, шагнул к Кулагину, обнял его и крепко поцеловал. Это еще больше взволновало бойцов. Снова раздались возгласы: «Смерть белогвардейцам!», «Да здравствует советская власть!» И тут же дружно покатилось вдоль эшелона:
— Ур-ра-а-а!
На платформу поднялся Тыжденко и, придерживая шашку левой рукой, а правую приложив к козырьку, доложил:
— Товарищ командующий, ваш приказ выполнен. Комиссар полка обратился к солдатам и командирам:
— Товарищи! Командир нашего полка выполнял приказания предателя Осипова. Он отказался выступить против мятежников. Он, как видно, хотел провести наши эшелоны в Ашхабад и там передать полк в распоряжение белогвардейского командования. А письмо товарища Полторацкого он даже не стал читать, швырнул его на землю. По приказу командующего он взят под арест.
Гулом возмущенных голосов отозвалась солдатская масса на сообщение комиссара.
— Правильно! — раздались голоса.— Пустить в расход предателя!
Дневной жар спадал, солнце клонилось к закату. Разойдясь после митинга по своим вагонам, командиры и солдаты полка стали готовиться к бою. Поступило уже сообщение, что эшелоны белых подходят к Чарджоу.
Глава шестая
С тяжелым сердцем приближался Артык к Мары. Нетерпеливо ожидая сближения с красногвардейцами, он в то же время весьма смутно представлял себе, где и как он сумеет перейти на их сторону.
Когда эшелон прибыл в Мары, солнце уже садилось. Эзиза окружили местные торговцы, баи и повезли его на той, специально устроенный в честь прибытия такого почетного гостя.
Артык, прохаживаясь по перрону, заметил, что рабочие-железнодорожники чем-то необычайно взволнованы, то здесь, то там собираются группами и возбужденно разговаривают. Направившись к ним, он увидел Дурды, который отделился от группы рабочих и поспешил ему навстречу. Артык спросил, о чем говорят рабочие. Дурды ответил:
— У них есть письмо одного большого комиссара, расстрелянного здесь белыми. Ну, вот об этом и говорят. Раскаиваются, что допустили такое дело, и упрекают друг друга.
То, что сказал Дурды, Артык не вполне понял, но эти слова взволновали и без того беспокойное сердце Артыка. Не зная сам почему, он переспросил:
— Так, говоришь, раскаиваются? — и опустил голову.
Дурды еще не видел Артыка в таком удрученном состоянии. Он считал Артыка человеком твердым, решительным, который не раздумывает и не колеблется, раз перед ним определенная, им самим поставленная цель. А сейчас у Артыка был вид человека, побежденного в борьбе, придавленного, потерявшего цель, к которой он стремился.
— Артык, — продолжал он начатый разговор, — по-моему, ошиблись не одни только здешние рабочие, ошиблись и мы. Говоря «мы», я имею в виду не только себя. Правда, народ не по своей воле присоединился к Эзизу. В какой вагон ни заглянешь, всюду сидят люди в лохмотьях, тая в голове тяжелые думы. Эти люди пришли сюда из страха перед Эзизом. А кто такой Эзиз, этот безграмотный дикарь, возомнивший себя ханом Теджена? Не будь при нем таких, как ты и тебе подобные, разве смог бы он ввергнуть наш народ в пучину таких страшных бедствий?
Дурды говорил искренне. Но, сам того не сознавая, каждым своим словом он бил прямо в сердце Артыка. И Артык, не в силах больше выносить этих ранящих слов, крикнул: