Граф Доррер был знаком с общим планом интервенции англичан в Закаспийскую область, но даже он не знал, что английское командование руководило всеми контрреволюционными организациями в Средней Азии. Он и понятия не имел о бесконечных караванах оружия и боеприпасов, которые шли не только из северовосточного Ирана, но и с английских военных баз в Индии, через пограничную область Читрал.
Заговорили о планах создания «Юго-Восточного русского союза», который должен был существовать под английским протекторатом и охватить Оренбург, часть Урала и Сибири, Астрахань, Башкирию и весь Туркестан с Хивой, Бухарой и Закаспийской областью, а в будущем, для обеспечения выхода к морю, также Кубанскую и Терскую области. Удовлетворяя любопытство Доррера, генерал коснулся и «кавказского плана».
— Как вам известно, граф, — сказал он, складывая свою карту, — руководство действиями на Кавказе осуществляется нашей военной миссией генерала Денстервиля, имеющего свою резиденцию в северо-западном Иране. Там большую услугу оказал нам полковник Би-черахов со своими казачьими частями. По указанию генерала Денстервиля он перебросил казаков на Кавказ, чтобы предупредить занятие Баку и захват бакинской нефти германо-турецкими войсками. Ну и... с помощью полковника Бичерахова нашим друзьям муссаватистам, дашнакам, эсерам и меньшевикам удалось свергнуть в Баку советскую власть. Там сейчас установлена диктатура Центрокаспия...
Оборвав свою речь, он вернулся в кабинет, налил в бокалы виски и поднял свой:
— За будущее ваше губернаторство, граф! Они чокнулись.
Дохов вдруг поднялся на диване и уставился на них мутными глазами. Генерал нажал кнопку звонка. В дверях показался адъютант. Дохов, шатаясь, подошел к столику и опять потянулся к черной бутылке.
— Господа...
Но генерал сказал адъютанту:
- Машину господину министру!
Граф Доррер и адъютант взяли Дохова под руки и, не обращая внимания на его протесты, потащили к машине.
Глава десятая
Под Каахкой завязались упорные, длительные бои. Штаб советского командования оставался в Теджене. Алеша Тыжденко все время находился в боях и только на третий день после занятия Теджена приехал в город по вызову Чернышева. Иван Тимофеевич сразу, как только Тыжденко вошел в кабинет, заметил, что тот чем-то расстроен. Поздоровавшись, он спросил:
— Что это ты, Алеша, такой невеселый? Надо радоваться победам, а ты точно на похоронах. Устал? Или, может быть, болен?
Тыжденко тяжело вздохнул.
— Нет...
— Так в чем же дело?
— Я совершил преступление.
Чернышев с удивлением посмотрел на Тыжденко: действительно, у него был подавленный вид.
— Преступление?
— Да. Такое дело — до самой смерти себе не прощу! И тебе не знаю, как теперь смотреть в глаза... Артык...
Чернышов вскочил со стула, схватил Тыжденко за плечи:
— Ты убил его?
— Не я, мои красноармейцы стреляли, но это все равно. Если б я раньше приказал прекратить огонь, он был бы сейчас вместе с нами.
Некоторое время оба молчали. Чернышов спросил:
— Убит?
— Не знаю.
— Рассказывай все.
Иван Тимофеевич сел на свое место за письменный стол. Взгляд его был задумчив.
Тыжденко рассказал, как было дело, и с болью закончил:
— У меня и сейчас еще звучит в ушах его голос: «Алеша! Алеша!» Как сейчас вижу: припадает он к гриве коня, обнимает руками его шею, а горячий конь встает на дыбы... Какой радостный был у него вид, когда он выехал к нам навстречу! Он шел к нам с открытой душой, а мы... встретили его пулей. Я слишком поздно узнал его.
— Да, жалко, — задумчиво проговорил Чернышов.— Он не был контрреволюционером. Горячая кровь толкнула его в лагерь врагов. А может быть, и моя ошибка...
— Что ты хочешь сказать, Иван Тимофеевич?
Чернышов не успел ответить. Вошел Ашир. Поздоровавшись, он с тревогой посмотрел на обоих. Иван Тимофеевич осторожно сообщил, что друг его ранен в бою, может быть, даже смертельно.