Сватов встречали у кибитки. Нобат-бай и два старика — родственники Мереда. Один за другим мужчины вошли в кибитку, уселись в ряд на почетном месте. После шутливого разговора во время чаепития речь, наконец, зашла о калыме. Толстяк Покги по своему обыкновению заговорил первым:
— Ну, Нобат-мираб, говори, сколько груза решил взвалить на нас, послушаем.
— Покги-мираб! Например, мы тебе наметили груза достаточно.
Мамедвели заметил шутливо:
— На Покги сколько ни взвали — выдержит!
Эсен-Али, погладив свою лысую блестящую голову, сказал тоном богатого дядюшки:
— Мы пришли, чтобы обогатить вас. Если вы не поленитесь считать, мы не поленимся выкладывать деньги.
Нобат-бай засучил рукава:
— Покги-мираб, раз вы наши аульные, я вас пугать не стану. Калым за девушку, например... шестьсот туманов (Туман - иранская денежная единица).
Покги, совсем не задумываясь над тем, много это или мало, спросил:
— А халатов сколько?
— Халатов — пятьдесят.
— Сколько свадебных баранов?
— Пусть будет тридцать.
Мамедвели ходжа скривил в улыбке свое маленькое лицо, похожее на морду ящерицы:
— Хорошо. Из уважения к девушке скажи тысяча туманов — будет мало. Ну, а сколько скинешь?
Тем временем Меред лежал у соломенного шалаша, прислонившись спиною к стенке. Он с самого начала был против того, чтобы отдавать дочь за вдовца с ребенком. Час тому назад, стоя перед ним на коленях, Айна умоляла: «Отец, не губи меня! Мама зарится на деньги — она не родная. Не заставляй меня плакать всю жизнь! Как тебе не жаль бросить свое дитя в огонь собственными руками? Отец, пощади меня!» — рыдала Айна, целуя руку отцу.
Меред ни словом не отозвался на мольбу дочери, только смотрел в сторону с несчастным видом, глотая слюну. Он не мог противостоять жене, оказался бессильным поддержать дочь, хотя в душе сочувствовал ей... А сейчас он слышал торг в кибитке, и сердце его разрывалось от жалости при воспоминании, как Айна, рыдая, умоляла его о поддержке. Именно по этой причине он не принимал никакого участия в разговоре о калыме. Правда, считалось и неприличным для отца вмешиваться в такое дело.
А торг в кибитке все продолжался, шум увеличивался. Только к полудню окончательно договорились о цене девушки: четыреста туманов, сорок одежд, двадцать баранов для свадебного угощения. Раскрыли ковровый хурджун Эсен-Али, вынули длинные белые мешочки со сладостями и роздали гостинцы. Потом стали резать привязанного у двери барашка.
Айна с ужасом прислушивалась к доносившемуся до нее шуму. Веселый смех сватов приводил ее в отчаяние. Когда Айна вспоминала рябого, с дурными повадками Баллы, всю ее переворачивало. Если она уж теперь так ненавидит Баллы, что же будет, когда она станет его женой? Ее продают за постылого, кроят ей огненный халат, и на всю жизнь.
В кибитку, где находилась Айна, принесли мешочки со сладостями. Эти конфеты в бумажках с бахромой показались Айне отравой. Она плакала без слез. Советы и уговоры девушек не могли ее успокоить. Одна молодая женщина знала о любви Айны. Теперь, когда торг уже состоялся, она принялась убеждать Айну отказаться от мысли об Артыке.
— Айна-джан, зачем так горевать? — тихо говорила она. — Не ты одна на выданье. Всех девушек так выдают замуж. Разве может быть выбор лучше того, который сделан отцом и матерью? Все равно, говорят, на «твоего» выпал жребий, и он уедет на тыловые работы в Россию. А вернется ли назад — еще неизвестно. Тебе лучше не надеяться на него.
Услышав о том, что Артыку «выпал жребий» и что он уедет на чужую сторону, Айна прислонилась головой к чувалу и, закрыв лицо руками, разрыдалась.
В это время в кибитке Мередов Эсен-Али вытряхивал из холщовых мешочков серебряные монеты и, отсчитав их, складывал туманами. Нобат-бай тут же передвигал отсчитанное в свою сторону. Мама наслаждалась звоном серебра и тянулась жадными глазами к нему. Она думала о том, как заживет теперь.
Вдруг соседка закрыла выходное отверстие вверху кибитки. Внутри стало темно. Она вроде помогала Айне, старалась разорвать путы, расстроить торг. Но синеватые новенькие краны (Кран — иранская монета) подействовали и на нее. Когда Эсен-Али вложил в руку гелин горсть двукранников, отверстие снова широко раскрылось, и в кибитку хлынул солнечный свет.
После передачи денег сваты договорились еще о том, что в дополнение ко всему Халназар-бай даст два верблюда определенной масти и возраста.