Вслед за тем Мамедвели сказал:
— Нобат-бай, теперь ты нам и сэхет (Сэхет — день и число, благоприятные для всякого начинания) назначь!
— Хорошо, я назначу день. Например, какой у нас месяц, ходжам?
— Месяц Мереда (Месяц Мереда— восьмой месяц лунного исчисления).
— Если месяц Мереда, то, например, сегодня десятое число, не так ли?
— Да.
— На какое же число падает сэхет?
Эсен-Али шутливо заметил:
— Для доброго дела, как говорит ишан-ага, каждый божий день — сэхет. Не так ли, Покги-ага?
— Хей, молодец, очень верно!
— В таком случае... например...
Мама громким шепотом из-под яшмака перебила Нобата:
— Слышишь, отец, вам говорю: у нас будет много гостей, и они должны приехать издалека. Вы уж назначьте день поближе к концу месяца.
Вмешался Мамедвели:
— Мама-бай, сказано: «С добрым делом спеши!» Чем скорее, тем лучше!
Эсен-Али засмеялся и, казалось, поддержал просьбу Мамы:
— Нет ничего лучше свадьбы! Если Мама-бай хочет пригласить много гостей, дадим ей недельку сроку. Пусть днем свадьбы будет семнадцатое число этого месяца.
Мама несколько ниже оттянула свой яшмак:
— Нет, не годится. Сказано: «В субботу не крои, в пятницу не кочуй!» А семнадцатое — суббота.
— Тогда пускай будет пятнадцатого, четверг.
— Оставьте, пожалуйста! Это же бяхлиль! (Бяхлиль — неблагоприятный день) В бях-лиль нельзя двигаться и на юг.
— Хорошо, в таком случае пусть будет восемнадцатое!
— Второе восьмое? (То есть восемнадцатое) Восьминогий — это бродячий. Нет, и это не подойдет.
— Мама-бай, ты и в девятнадцатом найдешь что-нибудь...
— Ах, ишан-ага! Девятнадцатое — день звезды! (День восхода звезды, по поверью, приносит бедствие) Разве вы...
— Постой-ка, молодуха! — прервал Маму Нобат-бай. — Ты так опорочишь все дни. Двадцатое число, например, всегда считалось для туркмена хорошим днем. Пусть это и будет сэхет!
Слова Нобата были одобрены всеми.
Глава двадцать восьмая
На краю бахчи стояло четыре низеньких шалаша. Два из них принадлежало семьям Артыка и Ашира. Неподалеку виднелось еще три-четыре шалаша из хвороста. Это были шалаши жителей Ахала, перекупивших у Халназара часть арендного урожая дынь и арбузов. На юг и на север от шалаша Артыка тянулись бахчевые поля, всюду на земле лежали груды дынь и арбузов. Люди у шалашей резали дыни на дольки и рогульками поднимали их для сушки на навесы.
День клонился к вечеру, солнечный зной понемногу спадал. Небо заволокла редкая, точно растянутая шерсть, пелена облаков. Легкий ветерок нес смешанный запах кунжутного поля, дальней пшеничной стерни и ближних пожелтевших дынь. Ничто вокруг не напоминало о лишениях и недостатках.
Позади шалаша Нурджахан варила в большом котле дынный сок. Подле нее возвышался ворох желтой кожуры. Сок, варившийся с самого утра, тяжело пыхтел на огне, все более сгущаясь и краснея. Нурджахан большим деревянным черпаком приподнимала густую массу, — она тянулась, как патока.
Убедившись, что сок почти готов, Нурджахан пошла в шалаш за пережаренной пшеницей, чтобы подбавить ее в котел. Из этой массы нужно было сделать потом комочки и высушить их на зиму.
Сахат Голак, сидевший у своего шалаша и резавший дыни для сушки, спросил ее:
— Ну как, соседка, сок уварился?
— Кажется, доспевает.
Нурджахан посмотрела на соседский навес, осевший под тяжестью сушившейся на нем дыни, и подумала: «Должно быть, и у нас будет не меньше».
Возле Сахата лежал ворох дынь, куча кожуры и семечки на циновке. Его жена нанизывала изрезанные дыни на палочки, а когда они немного подсыхали, поднимала их на навес. Руки у Сахата устали, и он решил немного передохнуть. Выбрав серую, еще не успевшую перезреть круглую дыню, он хотел вырезать и пожевать хрустящий ломтик. Но искалеченная когда-то рука, без большого и указательного пальцев, не удержала дыни: она выскользнула из рук и упала на землю, а нож воткнулся в ладонь. Увидя кровь, Сахат Голак бросил нож и нахмурился:
— Жена, эй! Дай какую-нибудь тряпицу!
— Ой, что случилось?
— Экое проклятье всю жизнь жить калекой!
Пальцы он потерял на постройке железной дороги Мары — Теджен, потерял не от какого-нибудь несчастного случая, а от руки стражника. Тогда Сахат был сильным молодым человеком. На земляные работы начальство согнало тысячи туркмен. В их числе был и Сахат. Люди не выпускали лопат из рук, ко дню прибавляли ночь, а за свой изнурительный труд получали всего по одному крану в день. И этих денег не давали уже три месяца. Выбившиеся из сил, голодные, они тысячной толпой двинулись к Махтумкули-хану, тогдашнему правителю Тедженского уезда. Но Махтумкули-хан вместо того, чтобы выслушать просьбу голодных, вызвал отряд пошчи и приказал гнать тысячную толпу обратно на работы. Вот тогда-то Сахат и потерял пальцы на руке. Остро отточенная сабля стражника молнией сверкнула над ним. Стараясь защитить голову, он поднял руку. Всадник взмахнул шашкой: указательный палец у Сахата отлетел сразу, от большого пальца остался только нижний сустав. С тех пор Сахат и получил прозвище «голак», то есть культяпый, калека.