Поломав голову дня три, Рябов кое-что придумал.
Он созвал совещание по итогам двух кварталов и обязал руководящих работников фабрики подготовиться к выступлению. Все знали, что предстоит отчет в министерстве; необходимость широкого обмена мнениями была очевидна.
Федор Иванович намеренно начал совещание позднее, чем предполагалось, и затянул его, да так основательно, что, когда в семь тридцать был объявлен перерыв, высказаться успели далеко не все, кому выступить следовало, в том числе — Вероника Анатольевна. Директор попросту не давал ей слова; выглядело это несколько странно: главбух обычно говорила одна из первых.
Не получив слова и после перерыва, З. попросила отпустить ее.
— Не могу, — холодно сказал Рябов. — Мы ждем вашего выступления.
Вероника Анатольевна твердо заявила, что остаться не может ни секунды, что такое позднее совещание — беспрецедентный случай, она не была предупреждена заранее, вот и…
— Верно, — согласился Рябов. — Затянули мы что-то. Но отпустить вас я никак не могу. Мы надеемся, что вы ответите на ряд серьезных вопросов, затронутых и в докладе, и в прениях. Были и прямые критические замечания в адрес бухгалтерии.
— Предупредили бы меня или выслушали раньше, — пожала плечами З. — Критические замечания я все записала, отвечу в рабочем порядке.
Взяла сумочку и быстрым шагом вышла.
Вот когда Федор Иванович окончательно уверовал в то, что тогда, в варьете, он не ошибся.
И на следующий день, увидев, что Вероника Анатольевна, вновь входит в его кабинет, Рябов встал из-за стола, прикрыл плотнее дверь, подошел к З. почти вплотную, постоял секунду, дрожа от охотничьего азарта и неведомо откуда нахлынувшей ярости, а затем зловеще произнес:
— Попалась, голубушка!
Потом заглянул в лицо сбитой с толку женщины, смягчился и сказал тихо:
— Варьете…
Вероника Анатольевна шагнула назад, коротко рассмеялась:
— Вот оно что…
Ее спокойствие показалось ему кощунственным.
— Вы — признаете?
— Разумеется, признаю… если это для вас так уж важно.
— Смертельно важно.
— Но — почему?
Он не знал этого.
— Значит, весь вчерашний спектакль вы затеяли специально, чтобы подловить меня? Но что особенного в том, что я там выступаю?
— Как же… вы — и… — Федор Иванович, в свою очередь, сделал шаг назад и неловко развел руками.
— Юридически я ничего не нарушила, там все совместительницы, я — на договоре.
— Да не о том я вовсе! — Рябов даже ногой притопнул, возмущенный тем, что она не желает понять его. — Что за… д в у л и ч и е такое?!
— Двуличие?..
— Как… как вы вообще попали в этот мир? Вы — такая… такая передовая женщина! Зачем вам это нужно?
— Да вам-то что за дело?
Федор Иванович даже задохнулся: отчуждение, прозвучавшее в ее вопросе, было хуже всего. Очевидно, он коснулся чего-то наболевшего, но чего именно, он не знал.
— Мне… — прошептал он, — мне…
Вид у грозного директора был такой растерянный, что Веронике Анатольевне стало жаль его, а жалость — великий проводник. Кроме того, она окончательно убедилась, что дело вовсе не в служебных придирках, и сменила тон.
— Вы серьезно хотите знать?
— Я же сказал: смертельно серьезно.
Он повторил эти слова, все еще не зная — почему.
— Можно я сяду? — Вероника Анатольевна произнесла это с той же интонацией, как тогда, в машине, попросила освободить зажатые дверцей пальцы.
— Конечно, конечно… Извините, я не предложил, — поспешил ответить Рябов. — Курите, пожалуйста, — машинально добавил он, хотя знал, что З. не курит.
Она села в кресло для посетителей, а он остался стоять.
— Делать мне нечего по вечерам, — задумчиво начала женщина. — Я ведь одна живу…
В дверь просунулась чья-то взлохмаченная шевелюра, но директор так яростно взмахнул рукой, что человек мгновенно исчез; глухо стукнула вторая дверь тамбура, и было похоже, что это упала со стуком отрубленная невидимым мечом голова.
— Простите, Вероника Анатольевна, — быстро сказал Рябов, ужасаясь собственной наглости. — Но уж если откровенно… Почему вы одна?
Он не мог удержаться и воспользовался неожиданной паузой. События развивались так стремительно, что теперь уже э т о т вопрос стал для него главным. Человеку свойственно ощущать себя моложе, чем он есть на самом деле, отсюда несоответствие некоторых наших поступков тому, что ждут от нас окружающие.
— Вам и это важно? — подняла она брови.
— Это, может быть, важнее всего!