Они не впервые стояли друг против друга, но никогда раньше сын не был на голову выше.
На всякий случай Колька развернулся и стал к отцу боком, как Дантес на картине «Дуэль Пушкина», висевшей у них в классе; вместо пистолета он прикрылся пустой теперь стопкой.
Он не думал заранее о том, что говорил; слова вылетали сами и сами же выстраивались кое-как, словно заштатная команда, впервые выступавшая на таком первоклассном стадионе, какой был у них.
— Ты все испортил… все разрушил… Не хочу я пить за твое здоровье!
Отец замер посреди комнаты; гости дружно ахнули.
— Мой папка всегда был честным человеком… а ты… а ты — обманщик! — из последних сил выжал из себя Колька.
Сел на столе и горько заплакал.
— Коленька… — пробилась к нему мать.
Ахать и удивляться гости были уже не в состоянии. Все протрезвели, даже Генрих.
— Что ты такое плетешь, дурачок? — произнес он неожиданно тихо.
Колька вытянул в его сторону шею, как змея, и прошипел:
— Сам дурачок, тебя иначе никто и не называет, А я — правду говорю, и он это знает.
— Ступай спать, — сухо сказал отец. — Завтра выясним.
Но Колька не сомневался: другого случая выяснить разом все, что его мучило, может и не представиться. «Знаем мы это завтра», — мелькнуло.
И его неслыханная ярость обрела второе дыхание.
— Он всех вас обманул! — крикнул с перекосившимся лицом. — Как маленьких купил!
Если бы кто-нибудь сказал Кольке, что в этот момент он более всего походил на собственного отца, забивающего несправедливо назначенный пенальти, Колька не поверил бы.
А может, испугался бы достоверности кривого зеркала и отдал все силенки, чтобы научиться сдерживаться и не поддаваться столь отвратительной для него самого н е ч е л о в е ч е с к о й злобе?
Гости молчали.
И Колька молчал — ждал, что будет.
Но ничего не дождался.
Тогда он добавил, разъясняя:
— Его не сбивали в штрафной… Он сам упал…
Вымолвив эти страшные слова, Колька сжался, ожидая бурной реакции; он боялся, что после такого потрясающего разоблачения отец будет уничтожен, и всем сердцем сострадал ему.
Он даже глаза прикрыл — от ужаса.
Но кругом по-прежнему было тихо.
Потом Генрих сострил!
— Значит, хорошо упал, а?! — И захохотал протяжно и нечисто.
Загалдели и другие.
— Всего делов-то?
— Ну, Валера, сыночка вырастил, — прокурор!
— А счет какой, если бы не пенальти?
— Поря-а-адочек!
— Два очка — псу под хвост?!
И еще всякое в этом роде.
Выпивали; на Кольку перестали обращать внимание.
«Что это?.. Значит, знали?.. Значит, ничего особенного для них тут нет?..»
Колька был теперь один в целом мире — мать, как известно, мужчины в расчет не принимают.
У него разрывалось сердце.
В этот момент рядом с ним выросла длинная, но прочная фигура Синицына, доблестно проделавшего путь под столами и даже не запачкавшего светло-серых брюк, — наглядное свидетельство того, что если парень и поддал, как собирался, то пьян ни в коем случае не был.
Петя отряхнул ладони, снял Кольку со стола, поставил на пол, наклонился к маленькому уху, спросил шепотом:
— Насчет отца — ты уверен?
Колька кивнул.
— Ты все точно заметил?
— Точно…
— А судья?
— Если я судью не видел, как мог судья видеть папу?
— Верно… — Петя был сражен неумолимой логикой простого ответа. — И Валера тебе не возразил… Значит, правда.
Выпрямившись, он бесцеремонно отодвинул кого-то, стал спиной к стене, обеспечивая тыл, Кольку поставил перед собой, положил мальчику руки на плечи, давая понять, что тот находится под его защитой, сказал громко:
— И вы тоже были в курсе, Пал Палыч?
Все снова затихли, а сидевший в углу, «под образами», на месте, даже и во время танцев остававшемся почетным, старший тренер покосился на Петю и вяло прошелестел:
— Игра есть игра.
А Генрих, услышав эти слова, немедленно присовокупил:
— И с судьей, между прочим, не спорят! А? Ха-ха-ха!
Хохотали многие, если не все.
Маша не смеялась; встала совсем вплотную к Пете и сыну — на всякий случай.
— А ты, Колька, гляди! — выкрикнул Генрих, упоенный сочувственной реакцией большинства. — Доносчиком заделаешься — на стадион не пущу!
— Я и сам не приду, — сказал Колька.
— Что-то очень уж ты разошелся, — раздался голос Фролова. — Сказано: спать ступай. Завтра поговорим.