Уилл замер.
На миг комната словно сжалась от той ледяной тишины, которая повисла между ними.
Он медленно обернулся, и в его взгляде сверкнул огонь — хищный, угрожающий.
— Как хочешь, — сказал он тихо, но в его тоне звучала угроза, холодная и неизбежная. — Но запомни: если ты хоть чем-то навредишь ребёнку...
Я заставлю тебя пожалеть об этом.
Элисон сделала шаг вперёд, дыхание у неё перехватило от ярости.
— Ты мне угрожаешь? — её голос звенел от гнева.
Уилл подошёл ближе, сокращая расстояние до минимума.
Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, что заставило её кожу покрыться мурашками.
— Нет, — прошептал он, его голос был холодным, как сталь. — Я тебе обещаю.
Он смотрел ей в глаза, проникая в самое сердце её страха, её ненависти, её гордости.
А потом резко развернулся и ушёл, оставив за собой тяжёлую тишину, в которой Элисон осталась одна — с болью, злостью и бешено стучащим сердцем.
Элисон стояла посреди комнаты, чувствуя, как тяжесть на груди не ослабевает.
Она смотрела на дверь, тихо захлопнувшуюся за Уиллом, и глухо прошептала:
— Ненавижу тебя, ублюдок.
Её голос был почти беззвучным, но наполненным такой яростью и горечью, что слова будто повисли в воздухе.
Она медленно опустила взгляд, провела ладонью по своему ещё плоскому животу.
Прикосновение было осторожным, едва заметным, словно она боялась признать то, что внутри неё уже начала рождаться другая жизнь.
— Малыш... — выдохнула она горько. — Ты даже не представляешь, как тебе не повезло.
Голос её дрогнул.
Не от нежности — от боли.
Элисон отвернулась, направившись в ванную, словно спасаясь от собственных мыслей.
Широкое помещение встретило её стерильной роскошью: белоснежный мрамор, сверкающая фурнитура, холодный блеск стеклянных стен душевой.
Всё было безупречно.
И всё казалось чужим, вырезанным из глянцевого каталога, но лишённым жизни.
Она сняла одежду медленными движениями, чувствуя, как прохладный воздух обнимает её разгорячённую кожу.
Подставив лицо под тёплые струи воды, Элисон закрыла глаза.
Вода стекала по телу, смывая грязь дороги, усталость, но не боль.
Мысли о прошедшем дне, о холодном прикосновении Уилла, о его угрозах и приказах не давали ей покоя.
Каждая капля воды будто разбивалась о невидимую стену внутри неё.
Выйдя из душа, она закуталась в пушистое полотенце, но даже тепло ткани не приносило облегчения.
Быстрыми движениями расчёсывая мокрые волосы перед зеркалом, Элисон поймала своё отражение.
Незнакомка с усталым взглядом смотрела на неё.
Та же кожа, те же черты — но в глазах не было света. Только усталость. Только тоска.
Открыв шкаф, она нашла аккуратно разложенные вещи — шорты, футболку, точно её размера.
«Конечно,» — с горечью подумала она. — «Он обо всём позаботился. Всё контролирует.»
Элисон натянула одежду, не утруждая себя тщательностью, и вышла обратно в комнату.
Мягкий свет настольной лампы разливался по полу золотистыми бликами.
Изящная мебель, дорогие ткани, картины в золотых рамах — всё здесь говорило о богатстве.
О внешнем успехе.
О чужой жизни.
Она подошла к окну, распахнула тяжёлые шторы.
Тьма снаружи встретила её пустотой.
Тёмный сад, расчерченный редкими огоньками гирлянд, колышущиеся на ветру тени деревьев.
Никакого города.
Никаких людей.
Никакой жизни.
Только тишина и одиночество.
Элисон с усилием закрыла шторы и обернулась.
Комната казалась ей слишком просторной, слишком холодной, несмотря на тёплый свет.
Она прошлась вдоль стены, заглянула в аккуратно расставленные шкафы, в идеально выложенные полки.
Всё здесь было правильным.
Идеальным.
И пугающе безликим.
Подойдя к кровати, она опустилась на её край, подтянув колени к груди и обняв их руками.
«Как же здесь пусто,» — подумала она, уткнувшись лбом в колени.
"Неважно, сколько золота на стенах, сколько мрамора на полу. Пустота отсюда не уходит."
И эта пустота жила не только в доме.
Она расползалась внутри неё самой.
Элисон сжала пальцы сильнее, чувствуя, как сердце сжимается от боли.
Она не хотела ребёнка.
Не хотела этой новой жизни, которая навязывалась ей без спроса, без права выбора.
Ребёнок был не символом радости.
А якорем. Кандалами.
Напоминанием о том, что она больше не принадлежит себе.
— Прости меня, малыш, — прошептала она, не поднимая головы. — Но я не знаю, как тебя любить.
Мысли Элисон прервал едва уловимый шум в коридоре. Она услышала, но не отреагировала — не имело значения, кто или что сейчас идёт мимо. Ни звуки, ни тишина не могли заглушить пустоту внутри неё.