Машина Лукаса плавно остановилась у массивных кованых ворот, за которыми возвышался особняк, подсвеченный вечерними огнями. Дом словно вырезался из другого мира — того, где власть и роскошь были нормой, а чувства не имели значения. Каменные колонны, идеальные клумбы, приглушённый свет у входа — всё это было красиво, но не по-настоящему. Не для неё.
Элисон смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. Этот дом — тюрьма в маске дворца.
Она открыла дверцу и вышла, воздух был прохладным, влажным от тумана. Ночь тянулась над головой чёрным бархатом. Лукас вышел следом, и его присутствие — спокойное, тёплое, — было последней нитью, удерживающей её от полного погружения в одиночество.
— Элисон, — тихо сказал он, догоняя её шаг. — Послушай…
Он говорил мягко, словно боялся спугнуть её хрупкое равновесие.
— Всё это не твоя вина. Ты не должна нести это одна. И ты не одна.
Она остановилась, вглядываясь в его глаза. Там — ни осуждения, ни вопросов. Только неподдельная забота.
Тёплая дрожь прошла по её телу, и она, не думая, обняла его. Плотно, отчаянно. Как будто искала в этих объятиях спасение.
Он обнял её в ответ, крепко, уверенно. Его рука легла на её волосы, пальцы чуть дрожали. Его запах — с нотками дерева, ветивера и чего-то домашнего — моментально затмил тревогу.
— Мне кажется, — прошептал он, почти не отстраняясь, — что я люблю тебя, Элисон.
Она замерла. Мгновение. Два.
Мир будто перестал вращаться.
— Ты мне правда нравишься, — повторил он, тише. — Очень давно. Просто раньше я думал, что у нас впереди будет время… а теперь оно, кажется, убегает от нас.
Элисон с трудом сглотнула. Её губы дрожали.
— Лукас… — выдохнула она, глядя на него. — Я даже не знаю, кем стану через месяц. Я в ловушке. Я не хочу врать тебе, не хочу обещать ничего, чего сама не понимаю.
Он кивнул. Медленно, будто заранее знал её ответ.
— Я не прошу ничего обещать. Я просто хотел, чтобы ты знала. А дальше — как будет.
Она хотела бы остаться в этом моменте дольше, но реальность подступала, как тень за спиной.
И тогда он задал вопрос, который она не ожидала.
— Только скажи честно... ты... ты хоть на секунду могла подумать, что влюбляешься в него?
Удар.
Прямо в центр.
Она отпрянула, в её глазах вспыхнул гнев, растерянность и страх одновременно.
— В Уилла? — почти рассмеялась она. — Боже, Лукас, ты серьёзно? Я ненавижу его. Он… он разрушил меня. Он забрал у меня всё — свободу, выбор, уважение к себе.
— Значит, не боишься, что со временем… — начал он, но она перебила.
— Нет! — в голосе Элисон прозвучал надлом. — Я не позволю себе даже подумать об этом. Это... это невозможно.
Он сжал губы, кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Прости. Я просто должен был услышать это от тебя.
Они молчали несколько секунд. И когда он снова заговорил, голос его стал мягче:
— Я приму тебя с ребёнком, Эли. Не потому, что мне жаль. А потому, что ты — это ты. И никакие обстоятельства этого не изменят.
Элисон почувствовала, как глаза наполняются слезами. Он не должен был говорить этого. Но он сказал. И это было честно.
— Спасибо, Лукас, — прошептала она, уткнувшись лбом в его плечо. — Ты даже не представляешь, как это важно.
Он прижал её крепче, а потом, отпуская, посмотрел на неё серьёзно.
— Если он поднимет руку… если хоть слово скажет не так — просто позвони. Я найду способ.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Я обещаю.
Они обнялись в последний раз — тепло, как прощание, которое, возможно, станет началом.
Затем Элисон медленно повернулась и направилась к особняку.
Каждый её шаг по гравийной дорожке звучал, как отзвук выбора, который она не делала — но который должен была пройти до конца. За спиной оставался человек, который мог бы стать её свободой. Впереди — тот, кто стал её клеткой.
Дверь особняка мягко щёлкнула за её спиной, и всё вокруг погрузилось в полумрак. В холле горело всего несколько светильников, их тёплый свет отбрасывал длинные тени на мраморный пол. Было тихо. Тише, чем обычно. Даже часы на стене, казалось, тикали медленнее, будто само время затаило дыхание.
Элисон сделала шаг вперёд, звук её каблуков глухо отразился под высокими сводами.
Сердце стучало часто, предательски. Она чувствовала, как в груди нарастает беспокойство, хотя она не слышала ни крика, ни угроз. Но не всегда страх кричит. Иногда он молчит — и этим пугает сильнее.
Она прошла мимо лестницы, собираясь подняться в свою комнату, но едва ступила на первую ступень, как услышала голос из темноты:
— Надеюсь, прогулка была приятной.
Элисон резко обернулась. Уилл стоял в тени, у колонны, словно был частью этого дома — таким же холодным, неподвижным, чужим.