Руки дрожали так, будто в них не было ни крови, ни силы — только страх и пустота. Элисон, почти не глядя, нащупала телефон и с трудом ввела номер. Кнопки под пальцами казались скользкими, чужими. Несколько гудков — и вот голос, знакомый с детства, как тёплый плед, обнимающий в ночь.
— Элисон? Солнце моё… ты почему так рано? Что случилось?
Она открыла рот, но вместо ответа — тишина. Только горячий ком стоял в горле, мешая говорить. Сердце билось, как раненая птица, а тело отказывалось подчиняться.
— Мам… — наконец прошептала она, — мне… мне плохо.
— Где ты? Ты дома? — голос матери мгновенно изменился: тревога, чуткость, скрытая паника. — Элисон, ты дышишь? Что с тобой?
Элисон попыталась что-то ответить, но её затошнило снова. Не помня, как, она сорвалась с кровати и бросилась в ванную. Мир вокруг рассыпался на осколки: свет резал глаза, стены сужались, как будто хотели придавить её. Она успела лишь упасть на колени, прежде чем тело взбунтовалось, выплёскивая наружу всю накопившуюся боль.
Телефон выпал из руки, но из динамика всё ещё доносился мамин голос:
— Элисон! Ответь мне! Ради Бога, ответь!
— Тошнит, — прошептала она, едва поднимая голову. — Живот болит… руки трясутся…
— Это токсикоз, слышишь? Это просто токсикоз, — мать старалась говорить спокойно, но голос её дрожал. — Я через это проходила, когда ждала твоего брата. Тебя, правда, было легче выносить, ты была моя тихая надежда…
Элисон закрыла глаза. Слова матери звучали как из другого мира, далёкого, светлого, в котором было уютно и безопасно. Но она — не там. Она — здесь. В этом доме, в этой клетке.
— Я так устала, — сказала она хрипло. — Я… будто исчезаю.
— Где он? Где этот… — мать сдержалась, но тон её стал холоднее. — Почему он не рядом? Почему ты не с ним?
— Мне плевать, где он, — прорычала Элисон, сжав кулаки. — Даже если я сдохну тут, я не позову его.
— Ты говоришь глупости. — В голосе матери сквозила тревога. — Это не гордость, Элисон. Ты не одна теперь. Если не он — вызови врача. Позволь кому-то помочь тебе.
Элисон прижалась лбом к холодной плитке. Из глаз текли слёзы, которые она даже не чувствовала.
— Мам… я просто… хотела услышать твой голос, — прошептала она. — Мне от этого немного легче.
— Я всегда рядом, слышишь? Всегда. Даже если ты на краю, — её голос дрожал. — Но ты должна бороться. Ради себя. Ради малыша. Не отпускай себя. Я прошу тебя.
— Я постараюсь… — Элисон сглотнула. — Я не хочу, чтобы ты волновалась.
— Уже поздно, — грустно усмехнулась мать. — Я волнуюсь с того дня, как впервые услышала, как ты дышишь. Просто пообещай, что если станет хуже — ты позовёшь кого-то. Меня. Скорую. Кого угодно.
— Обещаю, — соврала она.
— Я люблю тебя, Элисон. Больше жизни. Пожалуйста, побереги себя.
— Я тоже тебя люблю… — прошептала она и отключила звонок, будто выдернула последнюю нить, связывающую её с нормальной жизнью.
Телефон упал на пол, экран погас, и тишина обрушилась на неё с новой силой. Мир сузился до боли в животе и жгучего отчаяния. Она была одна.
И это пугало сильнее всего.
Элисон с трудом поднялась с пола, опираясь на край кровати. В висках стучало, губы пересохли, а живот ныл тягучей, ноющей болью. Она знала этот симптом — что-то шло не так. И вдруг, впервые за всё это время, в её голове появилась пугающе спокойная мысль:
А может, так даже лучше?
Она, шатаясь, подошла к двери и, не колеблясь, повернула замок. Хлопнув ладонью по дереву, она замерла на секунду, прислушиваясь к глухому щелчку.
Никто не войдёт.
Она опустилась на пол прямо у двери, обняв себя за плечи, и позволила боли прокатиться по телу. Каждая судорога отдавалась в сознании как шаг к свободе. От него. От этой жизни. От ребёнка, которого она никогда не просила.
Если выкидыш, значит, судьба сама избавит меня от этой клетки.
Её пальцы судорожно сжались, лицо стало бледным, но она не позвала никого. Не шевельнулась, когда внизу хлопнула дверь — возможно, врач всё-таки приехал. Но она не собиралась выходить. Не собиралась спасать то, что стало символом её зависимости.
Пусть думают, что я сплю. Или что меня нет. Мне всё равно.
Это был её протест. Тихий, отчаянный, но настоящий. Впервые за всё это время она не чувствовала страха — только глухую, сжигающую ярость. На него. На себя. На этого ребёнка.