Салон машины был наполнен тишиной, нарушаемой только тяжёлым дыханием Элисон. Она лежала, опираясь на бок, её лицо было бледным, губы пересохли, а ресницы слегка подрагивали, как будто она находилась на грани сознания. Уилл время от времени оглядывался через зеркало — не из нежности, а потому что не мог отделаться от чувства, будто её дыхание может исчезнуть в любой момент. И это доводило его до безумия.
Он резко затормозил у парадного входа, дверь машины тут же распахнулась. Уилл выскочил первым, распахнул заднюю дверь и, не дожидаясь помощи, аккуратно подхватил Элисон на руки. Её тело казалось невыносимо лёгким. Слишком лёгким.
— Держись, — прошептал он стиснутыми зубами, хотя сам чувствовал, как страх вгрызается в него изнутри.
Он вбежал в приёмное отделение. Мраморный пол гулко отдавал шаги, а персонал, заметив его, как по команде замер.
— Срочно, нужен врач. Она беременна. — его голос звучал, как приказ. Без крика, но так, что никто не посмел бы ослушаться.
— Это же Уилл Хадсон… — шепнул кто-то, пока администратор уже тянулся к телефону. Санитары и медсёстры бросились к ним, выкатывая каталку.
Уилл опустил Элисон, но его руки не сразу отпустили её. Он всё ещё стоял рядом, с напряжённой спиной, словно готов был в любую секунду встать между ней и смертью.
Элисон уже увозили по коридору — каталка скользила по стерильно-белому кафелю, обрамлённому тёплым светом ламп, отливавших золотом. Несколько медсестёр держали её руки и проверяли пульс, кто-то что-то диктовал, а сзади, как тень, шагал Уилл. Его шаг был твёрдым, почти беззвучным, но он не отставал ни на шаг.
Он не сказал ни слова, и это молчание было тяжелее любой угрозы. Персонал инстинктивно расступался, будто чувствовал — к нему сейчас лучше не приближаться.
Когда дверь в реанимационную зону захлопнулась перед его лицом, он остался в холле — один, под мягким светом ламп и с выражением, которое никто прежде не видел. Ни один акционер, ни один журналист, ни даже его отец не видели его таким.
Уилл стоял, не двигаясь, у глянцевой стены в холле частной больницы. Здесь всё было стерильно, дорого, идеально — как и подобает учреждению, но для него это не имело значения. Он был как камень, будто сам стал частью этой стены, за которой находилась она. Элисон.
Каждая секунда казалась ему пыткой. Он не смотрел на часы, не ходил взад и вперёд, не выражал эмоций — но внутри всё сжималось. Уилл не привык быть в положении, где от него ничего не зависит. И именно это сводило его с ума.
Когда дверь в конце коридора наконец открылась, он сразу поднял голову. Из палаты вышел врач — в белом халате, с серьёзным, но не встревоженным лицом. Уилл перехватил его взгляд.
— Мистер Хадсон, — спокойно начал врач. — Можете не волноваться. Её состояние стабилизировали.
Уилл не ответил. Он лишь на мгновение прикрыл глаза, словно позволив себе один единственный выдох облегчения.
— С ребёнком… всё в порядке? — его голос прозвучал низко, глухо. Без паники, но с той тяжестью, которая выдаёт в человеке страх, сдержанный до предела.
— Риски сохраняются, но сейчас угрозы нет. Однако стресс, физическое переутомление — всё это может спровоцировать осложнения. Нужен покой. И наблюдение.
Уилл кивнул, даже не дождавшись, когда врач договорит.
— Могу войти?
Доктор медленно кивнул:
— Только ненадолго. Она очень ослаблена.
Уилл не стал благодарить. Просто развернулся, и, не теряя ни секунды, направился к палате. Внутри него всё продолжало кипеть, но снаружи — он оставался тем же хладнокровным мужчиной, которым его знали все. Только сейчас, подходя к двери, он понял, как близко был к краю.
***
Уилл стоял у окна, за которым раскинулся ночной город. Линии огней, беспорядочные фары, пульсирующие вывески — всё это казалось далёким, не имеющим к нему ни малейшего отношения. Здесь, в стерильной, слишком тихой палате, жизнь будто замерла, сжалась до дыхания одного человека — Элисон. И всё, что волновало его сейчас, находилось не за этим стеклом, а на койке позади.
Он обернулся, чтобы снова взглянуть на неё. Она лежала без движения, бледная, почти прозрачная в этом приглушённом свете. Аппараты мерно тикали, зафиксировав её хрупкое, хрупкое присутствие. Он и сам не мог объяснить, почему это так важно. Почему его тревожит каждое движение её груди, каждый вздох, будто бы именно это удерживает его самого от безумия.