— Ты не заслуживаешь этого ребёнка, — прошептала она, стиснув зубы, — и тем более меня.
Но он всё так же молчал.
И в этой тишине, в его молчании и её ненависти, в комнате повисло напряжение — такое густое, что его можно было резать ножом.
В дверь палаты раздался осторожный стук. Уилл, стоявший у окна, где тени ночного города падали на его лицо, обернулся. На пороге появился заведующий — сдержанный, собранный, с лицом человека, который привык вести разговоры с теми, кто выше него по статусу.
— Мистер Хадсон, — ровно начал он, едва заметно кивнув. — Мы всё организовали, как вы просили. Завтра утром к вам домой начнёт приезжать наш лучший специалист. Осмотры будут регулярными, оборудование доставим к вечеру. Услуги конфиденциальны.
Уилл кивнул кратко, без благодарностей, словно всё происходящее — лишь логичное продолжение его воли. Только лёгкое напряжение в линии его плеч выдавало внутреннее беспокойство.
Но прежде чем он успел что-либо ответить, голос с кровати прорезал воздух, словно лезвие.
— Простите, вы это сейчас с кем согласовали? — Элисон резко повернула голову, её взгляд был острым, как стекло. — Или теперь я — декорация, которой распоряжаются без спроса?
Заведующий на секунду замялся, растеряв былую уверенность.
— Миссис Хадсон, это исключительно...
— Какая ещё миссис Хадсон?! — перебила она, сдерживая гнев с таким усилием, что костяшки её пальцев побелели на простыне.
Уилл не шелохнулся. Его глаза лениво скользнули по её лицу, и он медленно, подчеркнуто спокойно повернулся к заведующему.
— Мы недавно поженились. Ей нужно время, чтобы привыкнуть к новой фамилии, — его голос был ровным, почти равнодушным, как будто он объявил прогноз погоды.
Заведующий, уловив тон, поспешно кивнул: — Разумеется. Прошу прощения. Моя супруга тоже поначалу была категорична.
Он улыбнулся, возможно, надеясь разрядить обстановку, но выражение лица Элисон сделало бы честь буре. Она отвернулась к окну и с силой выдохнула, будто воздух в палате стал слишком тяжёлым.
— Когда мы можем уехать? — резко спросил Уилл, прерывая затянувшееся молчание.
— Уже сегодня, — отозвался врач. — Препараты и витамины она получила. Осталось только подготовить выписку. Завтра наш специалист начнёт наблюдение на дому. У неё за плечами практика в Лондоне, ведёт частные клиентки с высоким риском.
— Прекрасно, — коротко сказал Уилл, и в этом слове не было ни удовлетворения, ни одобрения — только сухое одобрение факта.
Он протянул руку, врач пожал её, твёрдо, с выученной вежливостью.
— Мы постараемся соответствовать вашим ожиданиям, — вежливо добавил заведующий.
— Надеюсь, — отозвался Уилл, и каждый слог был ледяным, будто он говорил не с человеком, а с подчинённым в совете директоров.
Врач повернулся к Элисон, смягчая голос: — Мисс… Простите. Вам нужно отдыхать. Минимум стресса, максимум покоя. Ваша беременность требует осторожности.
Элисон медленно приподнялась, облокотившись на локоть. Её лицо исказила усталая, злая усмешка.
— Скажите это моему… «мужу». Он — главный источник моего стресса, — её голос был острым, как лезвие, и тишина, повисшая после этих слов, звенела как натянутая струна.
Уилл выждал пару секунд и, не проронив ни слова, подошёл к кровати. Его движения были сдержанными, но уверенными. Он протянул руку, не спрашивая, и, когда она нехотя позволила себя поддержать, крепко удержал её под локоть. Элисон не сопротивлялась, но её тело будто цепенело под его прикосновением — в каждом шаге читалось напряжение, словно она двигалась по льду, который вот-вот треснет.
Она не смотрела на него. И он не смотрел на неё. Между ними была безмолвная вражда, затихшая на время лишь потому, что тело не выдерживало громкой войны.
Двери частной клиники раздвинулись плавно, выпуская их в прохладную ночную тишину. Было почти три часа — глубокая, сонная ночь, когда город замирает, и даже свет уличных фонарей кажется тусклее обычного.
Элисон шагала медленно, будто каждое движение отдавалось в теле глухой болью. Ткань больничной пижамы была скрыта под кашемировым кардиганом, накинутым на плечи, но даже он не спасал от пронизывающего ночного воздуха. Уилл шёл рядом, чуть позади, но его рука крепко обвивала её за талию, не позволяя оступиться. Он не предлагал помощь словами — просто держал, как неоспоримый факт, как условие, которое не подлежит обсуждению.
— Медленнее, — тихо проговорил он, заметив, как она пошатнулась на ступеньке. — Ты не обязана быть сильной сейчас.
Элисон не ответила. Её лицо оставалось закрытым, бледным, словно вырезанным из фарфора. Но в глазах, едва уловимых во мраке, таился тот же упрямый огонь — она не позволит ему видеть слабость. Не позволит, даже если подкашиваются ноги.