Та стояла неподвижно, словно застывшая скульптура. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд колючий и направленный в бок Уилла. Он чувствовал её напряжение почти физически — как будто она собиралась взорваться, но пока лишь копила в себе яд. Её плечи дрожали от злости, которую она не могла выплеснуть. И чем ближе Лилиан проходила мимо, тем сильнее становилось это ощущение — будто в комнате не хватает воздуха.
— Мне нужно переодеться, — сказала Лилиан с невозмутимостью, ни на секунду не позволяя голосу дрогнуть. В её тоне не было просьбы — только спокойная уверенность женщины, которая знает, чего хочет.
— Прислуга проводит тебя, — отозвался Уилл, не глядя на неё. Он изо всех сил сохранял хладнокровие, но в голосе звучала сдержанность, граничащая с раздражением.
Он чувствовал, как каждая секунда её присутствия разрывает тонко натянутые струны между ним и Элисон. Это была игра, в которой он не мог позволить себе проиграть. Лилиан бросила короткий, почти равнодушный взгляд на Элисон, но в нём читалась насмешка — как будто она уже знала, как надавить на больное место.
С этими мыслями она легко, с той же грацией, начала подниматься по лестнице, её шаги не звучали громко — но казалось, что каждый из них оставляет после себя след. Запах её духов остался висеть в воздухе, холодный, едва уловимый, но навязчиво знакомый. Уилл смотрел ей вслед, пока она не исчезла за поворотом.
Он выдохнул медленно, глядя в точку, и только потом осознал, что его рука всё ещё лежит на талии Элисон. Она напряжённо дышала, и в этом дыхании было всё — от ненависти до сдерживаемого крика.
— Отпусти меня! — прохрипела она, сжав кулаки. Её голос был будто вырван из горла болью, её глаза метали искры ненависти, направленные прямо в его лицо.
Уилл не двинулся. Он смотрел на неё с холодным спокойствием, как человек, привыкший держать всё под контролем. Он не просил — он приказывал. Даже сейчас, когда её тело дрожало от ярости, он не отпускал.
— Элисон, послушай меня, — его голос был низким, почти бархатистым, но под этой спокойной маской чувствовалась угроза.
— Сначала отпусти! — выдохнула она, отступая на шаг назад, будто его прикосновение обжигало.
Он медленно разжал пальцы, отпуская её талию, но его взгляд остался тяжёлым, властным. Он в упор смотрел на неё, и в этих глазах не было ни раскаяния, ни сомнений — только расчёт.
Её дыхание сбилось. Она едва стояла на ногах от напряжения, но не потому что была слаба — потому что ярость бушевала в ней, как шторм, не находящий выхода. Она терпеть не могла, когда он дотрагивался до неё. Её кожа будто отталкивала его.
— Подыграй мне, — сказал он наконец. Тихо, как будто просил, но взгляд говорил совсем другое: он требовал. Его тон не был мольбой — это было указание, завуалированное под просьбу.
Элисон засмеялась. Не громко — коротко, зло.
— Ты правда думаешь, что я стану подыгрывать тебе? После всего? — в её голосе звучало открытое презрение. — Она твоя бывшая, верно?
Уилл не ответил сразу. Он стиснул зубы, но быстро пришёл в себя.
— Ты догадливая, — бросил он с натянутой усмешкой, маскируя неловкость, которая прокралась внутрь.
Элисон отвернулась от него и медленно опустилась на диван. Она выглядела спокойно, почти лениво, но её поза — сжатые пальцы, напряжённые плечи — выдавала внутреннюю бурю.
— Не нужно быть гением. Ты смотришь на неё, как будто она всё ещё принадлежит тебе, — её голос звучал ровно, но в каждом слове сквозила ледяная ярость.
Он не мог сказать, что она не права. Может, в нём что-то и всколыхнулось, когда он увидел Лилиан. Но это не было желание вернуть её — скорее желание показать, что он смог построить что-то новое. Или хотя бы сделать вид.
— Ты не понимаешь, — выдохнул он глухо.
— О, я понимаю. Просто ты хочешь, чтобы я играла роль удобной жены перед ней, да? Чтобы она увидела, как у тебя всё «прекрасно»? — её насмешка била точно в цель. — Что ж. Может, ты и сможешь убедить её. Но меня — нет.
— Мне плевать, что ты там думаешь, — произнес он, пытаясь скрыть бурю внутри. Его голос был холодным и равнодушным, но даже сам он чувствовал, как сильно ему хотелось, чтобы она согласилась. — Но когда придёт время, тебе придётся подыграть.
Она взглянула на него — взглядом, в котором не осталось ни страха, ни сомнений. Это был ледяной приговор, без пощады и права на апелляцию. Он чувствовал, как этот взгляд буквально разрывает его изнутри, показывая, насколько бессильны стали его слова перед её отчуждённостью.
— Мне плевать, чего ты хочешь, — произнесла она тихо, но в её голосе было больше твёрдости, чем в любой крикущей ярости. — Я подыграю тебе... но только если ты позволишь мне уйти. И я сделаю аборт.