Джессика сжалась в комок, прячась в тенях, каждый нерв её тела кричал. Она закрыла рот рукой, боясь, что случайный вдох выдаст её присутствие. Впервые за долгое время она почувствовала себя абсолютно уязвимой.
— Он убьёт меня, если я скажу! — мужчина кричал, захлёбываясь, его голос ломался.
Уилл снова не дал ему времени — ещё один удар, ещё одна вспышка боли. И снова тишина. Теперь он не говорил ничего. Просто смотрел. Долго. Его глаза были безжалостны. В них не было ярости. Не было эмоций. Только точный, пронизывающий холод, как у человека, который принял решение и не видит причин от него отступать.
Джессика не могла оторвать взгляд. Что-то в этом зрелище захватывало. Она чувствовала, как её собственное сердце стучит где-то в горле, почти громче, чем голоса на улице. Её разум боролся с телом — то хотело сбежать, другое оставаться. Уилл был опасен. Но именно это притягивало.
Он был не просто силой — он был бурей в человеческом обличье. Каждый его жест, каждый взгляд словно говорил: здесь нет случайностей. Здесь — порядок, установленный им. Джессика видела, как этот порядок рушит чужую волю, ломает страхом и безмолвием.
И всё же она не могла отвернуться.
Мужчина продолжал бормотать мольбы, голос его дрожал, словно шелест осенней листвы под порывами ветра:
— Прошу... пощадите… больше не буду… клянусь…
Но Уилл вдруг застыл. Его глаза — тёмные, как безлунная ночь, — впились в лицо плачущего, и в этом взгляде не было ни гнева, ни сострадания. Только холодное, ледяное спокойствие хищника, выжидающего удобный момент. Внутри этого молчания пряталась сила, от которой можно было сойти с ума. Уилл не просто смотрел — он изучал, просчитывал, взвешивал цену человеческой трусости. Он словно впитывал каждую каплю страха, исходящую от этого жалкого существа у его ног.
Словно в замедленной съёмке, Уилл опустил руку к поясу. Лёгким, почти ленивым движением извлёк оружие. Металл блеснул в дрожащем свете фонаря — тусклом и неустойчивом, как дыхание умирающего. Всё вокруг замерло. Даже ветер перестал шевелить листву, даже город показался вымершим. Мгновение, наполненное абсолютной тишиной, давило на уши, как под водой. Джессика едва не вскрикнула, но сдержалась — её губы побелели от того, как сильно она их прикусила.
Уилл держал пистолет не как человек, а как олицетворение приговора. Его рука не дрожала, в ней была та спокойная, пугающая уверенность, с какой хирург делает разрез. Он стоял, как воплощение ночной кары, чья суть — не в мести, а в восстановлении хрупкого порядка, нарушенного этим ползающим на коленях ничтожеством.
— Кто за тобой стоит? — голос Уилла прозвучал глухо, будто из-под земли. В нём не было интонации, не было эмоции. Только угроза. Только приговор.
Мужчина затрясся, заикаясь, не мог связать и пары слов. Он не отвечал — он умирал медленно, ещё до выстрела, под гнётом чужой воли. Его мольбы превратились в неразборчивый лепет, в сломленную душу, рвущуюся наружу.
Джессика видела это как в трансе. Сердце колотилось в висках, в груди, в горле. Она будто стала частью этой сцены, невидимой тенью, но втянутой в самое пекло. Уилл не замечал её, но каждый его жест, каждое движение, отдавалось в её теле разрядами тока.
— Ты не скажешь, — проговорил он наконец, почти с сожалением. — Значит, так и должно быть.
Он поднял пистолет, и Джессика зажмурилась, стиснув зубы. В голове — пустота. В теле — ледяной паралич. Ни шагнуть, ни закричать. Лишь один вопрос вспыхнул в её сознании, будто обугленный лепесток на холодном ветру:
Кто ты на самом деле, Уилл?
Уилл стоял, будто воплощённая кара, не человек — приговор. Ни малейшего колебания в его чертах, ни намёка на сомнение. Его силуэт, вырисовывающийся на фоне тусклого света, казался высеченным из тьмы. Лёгкий ветер теребил край его рубашки, как будто и ночь сама старалась не дышать громко в его присутствии. Пистолет был не просто оружием — он был выражением его воли. Холодный металл нависал над головой мужчины, как последний аргумент.
Тот дрожал на коленях, опустившись в грязь, в собственную слабость. Его плечи сотрясались от бесшумных всхлипов, словно даже страх уже не находил в нём места для новых звуков. Раньше — самоуверенный, с фальшивой улыбкой, теперь он был жалкой тенью себя. И всё происходящее обнажало правду — под маской уверенности скрывалось лишь трусливое сердце.
— Прошу вас... — он задыхался, будто каждое слово отдавалось осколком в горле. — Я не хотел... Я не знал...
Слова превращались в кашу, в бессмысленные фразы, беспорядочный поток отчаяния. Он тянулся к Уиллу глазами, как к последней возможности, но тот оставался неподвижен, как гранитная стена, перед которой разбиваются молитвы.