Уилл уже почти достиг нижней ступени, когда за его спиной раздался её голос — срывающийся, но настойчивый:
— Уилл… подожди.
Он не сразу обернулся. Лишь остановился, будто решая, стоит ли тратить ещё несколько секунд своего утра на объяснения, которые, по его мнению, давно были лишними.
— Пожалуйста, — продолжила Элисон, подходя ближе, прижимая руки к груди. — Я прошу не отменить... просто перенести. Не сегодня.
Он медленно повернулся. Его взгляд был холоден, но в нём вспыхнула тень раздражения — сдержанного, опасного. Он молча провёл глазами по её виду: пижамные шорты, тонкая майка, босые ноги. Потом поднял глаза — прямо в её.
— Ты считаешь, это уместно? — спросил он спокойно, но голос прозвучал жёстко. — Разгуливать по дому в таком виде, зная, что здесь находятся другие мужчины?
Элисон напряглась, руки сжались в тонких пальцах. Она сделала вдох, стараясь говорить ровно:
— Я не думала. Я выбежала, потому что… потому что хотела поговорить.
— В следующий раз подумай, — отрезал он. — В этом доме никто, кроме меня, не должен видеть тебя так.
Она сделала шаг вперёд, упрямо всматриваясь в его лицо:
— Уилл, ты же понимаешь, что всё это слишком... неожиданно. Я просто хочу немного времени. Неужели ты не можешь хотя бы на день отложить эту... церемонию?
Он усмехнулся. Коротко. Безрадостно.
— Время? — произнёс он с лёгкой насмешкой в голосе. — Ты вспомнила о времени только после того, как поцеловала другого?
Её сердце сжалось. Она ничего не ответила — знала, он не простит того, что видел. Знала, как он умеет помнить — и мстить.
— Ты уже сделала свой выбор, — добавил он ровно. — И, к несчастью для тебя, последствия наступают быстро.
— Я была в отчаянии, — прошептала она. — Это не значит, что я согласна… на всё.
Он подошёл ближе. Его голос стал ниже, спокойнее, но от этого — только страшнее.
— Но ты всё равно выйдешь за меня, Элисон. Сегодня. Без торга, без отсрочек.
Она опустила взгляд, чувствуя, как ярость борется внутри с беспомощностью.
Он посмотрел на неё ещё несколько секунд, как будто чего-то ждал, а потом — сдержанно, почти небрежно — произнёс:
— Переоденься. И больше не выходи из комнаты в таком виде. Ты носишь моего ребёнка. Ты будешь носить мою фамилию. И я не собираюсь делить тебя ни с кем.
Он отвернулся, и, не дожидаясь ответа, вышел за дверь, оставив после себя только тяжёлую тишину — как приговор, от которого не было спасения.
Элисон резко развернулась, сдерживая вихрь эмоций, который готов был вырваться наружу, и быстрыми шагами направилась к лестнице. Её босые ноги беззвучно скользили по ковру с мягким ворсом, но напряжение в её теле выдавало всю бурю внутри. Каждое движение было пропитано яростью, отчаянием и стремлением уйти подальше от его пристального взгляда.
Высокие потолки дома, прежде казавшиеся просторными, внезапно начали давить на неё, будто стены сужались, становясь непроходимой ловушкой. Воздух в коридоре казался густым, как вязкий туман, оседая на её плечах грузом всего случившегося. Элисон чувствовала, как сердце колотится в груди, отдаваясь глухим эхом в ушах, но она не оборачивалась. Не могла позволить себе показать слабость, показать, что её разрывает изнутри.
***
Она сидела посреди спальни, залитой мягким дневным светом, который стекал по высоким потолкам и падал на дорогие ткани, будто подчёркивая вычурную театральность происходящего. Просторная, обставленная в светлых тонах комната казалась вырванной из глянцевого журнала — всё здесь было безупречно, стерильно красиво, почти бездушно. Как и сама сцена, в которую её втолкнули.
Вокруг неё сновали нанятые специалисты — стилисты, визажисты, ассистенты, все молчаливые и сосредоточенные, как техники за кулисами модного показа. Ни одного вопроса. Ни одного лишнего взгляда. Только работа. Она чувствовала себя куклой, которую наряжают перед витриной.
Воздух был насыщен ароматом чего-то тонкого — смеси свежих белых роз и французского парфюма, дорогого, как грех. Элисон села перед большим зеркалом в резной раме, обрамлённой светом, который не щадил ни одной детали. На неё смотрело лицо, ещё не тронутое макияжем — уставшее, бледное, но упрямо живое. Пока ещё — её собственное.
Одна из визажисток, хрупкая женщина с ледяными глазами, поднесла кисть к её лицу, как художник, касающийся чистого холста. Движения были точными, безупречными. Сначала лёгкое покрытие — невидимое, но безжалостное: оно стирало уставший взгляд, синие тени под глазами, тонкие следы бессонной ночи. Лицо Элисон превращалось в маску фарфоровой гладкости.