Затем — румянец, словно взятый с лепестка розы, чуть заметный блеск на скулах, и тончайшие стрелки, придающие взгляду глубину и строгость. Её голубые глаза, отражённые в зеркале, стали казаться ещё ярче, почти неестественными — как у героини на афише.
Пока работали над волосами, стилист, будто плетельщик судьбы, собирал пряди одну за другой, превращая лёгкие волны в замысловатый пучок. Несколько локонов остались свободными, обрамляя лицо и падая на плечи — продуманная небрежность, нарочно создающая иллюзию мягкости, которой она давно не чувствовала.
А затем принесли платье.
Когда чехол с платья был снят, комната будто изменила дыхание. Даже звук шагов стилистов стал тише. Перед Элисон расправили белоснежную ткань — гладкую, сияющую, будто она хранила в себе отблеск льда и света. Платье выглядело не просто дорогим — оно было произведением. Лиф, расшитый вручную кристаллами и жемчугом, блистал в утреннем свете так, будто в нём был спрятан целый небосвод. Низ платья — лёгкий, многослойный, струился, как туман, а шлейф будто скользил сам по себе, бесшумный и торжественный.
На внутреннем лейбле, крошечными золотыми буквами, значилось: Elie Saab. Couture. Не копия, не вдохновлённая модель — оригинал. Созданный для неё.
Элисон застыла, не сводя взгляда с платья. В груди поднялась волна лёгкой паники — не громкой, но такой, от которой ломит ключицы. Она сделала шаг ближе и медленно провела пальцами по узору кружева, по тончайшим нитям, вплетённым в корсет. Ткань была прохладной и живой, как кожа.
— Это не может быть случайностью… — выдохнула она, и голос её прозвучал неуверенно даже для самой себя.
— Оно шилось по меркам, — мягко отозвалась одна из женщин, как будто предугадав её мысли. В её голосе была вежливость, безупречная, почти пугающая. — Учитывались все изменения. В том числе — ваша беременность.
Элисон медленно повернулась к ней. Она не задавала вопрос — не нужно было. В глазах было достаточно.
Женщина лишь чуть кивнула, и её слова, сказанные ровным, почти деловым тоном, прозвучали куда страшнее, чем если бы их выкрикнули:
— Мистер Хадсон дал указание сразу, как только узнал. Он сказал: «Она станет моей женой. Всё должно быть готово».
На секунду в комнате повисла глухая, липкая тишина. Никакой сенсации в её словах не было — только неумолимая логика. Как будто речь шла о чём-то запланированном. Предрешённом.
Элисон медленно опустила взгляд на платье. Оно всё ещё казалось прекрасным. Всё ещё роскошным. Но теперь — словно принадлежало не ей, а той, которой она должна стать. Той, кем её делает он.
Когда ткань коснулась её кожи, она вздрогнула. Платье село с пугающей точностью. Ни одного лишнего сантиметра, ни единой складки. Оно не стягивало — но подчёркивало всё. Даже то, что она старалась скрывать от себя: едва заметную округлость живота, лёгкое напряжение в талии, которая больше не была безупречно прямой.
Они застёгивали платье молча. Как ритуал. А она смотрела в зеркало.
Там стояла девушка в великолепном платье Elie Saab. Девушка, которой восхищались бы на обложке журнала. Девушка, которая, казалось, знала, что делает.
На ноги надели туфли из перламутрового атласа, украшенные мелкими жемчужинами и тонкими ремешками, словно сотканными из света. Высокий каблук придавал шагу грацию, но каждый шаг давался с трудом — как будто земля под ногами становилась всё менее её.
Когда всё было закончено, она посмотрела на своё отражение. Там стояла девушка, которую она почти не узнавала. Лицо — безупречное. Взгляд — безмолвный. Красота была почти пугающей: безупречной, но не её. Словно её обернули в золото, чтобы погасить внутренний крик.
Это была не невеста. Это была жертва, наряженная для торжества.
И чем совершеннее становился её образ, тем сильнее она ощущала: всё это — маска. Иллюзия. Красивая ловушка, в которую её заманили под предлогом фамилии, долга и ребёнка, которого она до сих пор не могла принять как часть себя.
***
Офис утопал в утренней тишине. За панорамными окнами Бостон просыпался — свет отражался в стеклянных фасадах, улицы постепенно наполнялись движением. С высоты башни город казался почти игрушечным — таким же управляемым, как всё в жизни Уилла.
Офис отражал его характер: порядок, холод, контроль. Массивный стол из тёмного дерева занимал центр, на нём — только ноутбук и кожаная папка с документами. Ни одной фотографии, ни бумаги лишней. Всё строго. Рационально. Логично.
В углу — мини-бар с коллекцией элитных напитков, которые он почти не трогал. Не потому что не любил — потому что мог обойтись. Всё, что находилось в этом пространстве, существовало не ради уюта, а ради власти. Власти над впечатлением, над партнёрами, над собой.