— Я ненавижу тебя, — выдохнула она.
Он усмехнулся краем губ.
— Лучше, чем равнодушие.
— И да, не делай глупостей, — бросил он резко, закрыв за собой дверь. Голос его был низким, в нём не звучало раздражения — только угроза, сдержанная, как тлеющий огонь. — Твой друг чуть не сорвал нашу сделку.
Элисон, стояла возле дивана в молчаливом напряжении, подняла глаза. Её пальцы вцепились в подол платья, а сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди.
— О чём ты говоришь? — прошептала она, но в голосе дрожал страх, смешанный с глухим протестом.
— Он заявил на меня в полицию, — отчеканил Уилл, делая несколько шагов по комнате. Его движения были точными, резкими, как удары по стеклу. — Этот кретин. Он что, бессмертный или просто идиот?
Он остановился напротив неё, смотрел сверху вниз, как судья — на приговорённого. Глаза потемнели, в челюсти играла напряжённая жилка. Его бесило даже не само заявление — а то, что всё это происходило сегодня. В день, когда она должна принадлежать ему — официально, окончательно.
— Я… — Элисон, пошатнувшись под тяжестью шлейфа. — Я не знала, Уилл. Клянусь. Я не говорила ему делать этого. Я даже не знала, что он... что он...
— Не знала, — передразнил он, усмехнувшись. — Конечно. Никто ничего не знает. Ты случайно оказалась в парке. Случайно прижалась к нему. Случайно позволила себе то, что позволять было не нельзя.
Её щеки вспыхнули, и она сжала кулаки.
— Хватит. Ты не имеешь права обвинять меня в чужих решениях. Я не контролирую Лукаса. И уж точно не могу отвечать за то, что он делает за моей спиной.
— Нет, но ты отвечаешь за то, что будешь делать завтра, — голос его стал ниже, спокойнее, но от этого — только страшнее. — Они придут за показаниями. Ты скажешь, что я защитил тебя. Что он полез к тебе. Что ты испугалась. Всё так, как должно быть.
— Это ложь.
— Это — версия. Та, которая спасёт всех нас от лишнего шума.
Элисон смотрела на него с ужасом и яростью, её дыхание стало резким, как перед рывком.
— Ты не оставляешь мне выбора?
Он склонился ближе, почти касаясь её лицом.
— Ты сделала выбор в тот момент, когда осталась в моем доме, Элисон. Теперь — просто доведи его до конца.
Он выпрямился, выровнял манжету, словно и не было разговора.
— Через пятнадцать минут церемония. Приводи себя в порядок. И попробуй хотя бы выглядеть, как девушка, которая не собирается сбежать из-под венца.
И вышел, оставив за собой тишину, в которой стучало только её собственное сердце.
***
Дверь в комнату открылась мягко, почти неслышно. Появилась одна из женщин из команды организаторов — в строгом чёрном костюме, с гарнитурой в ухе. Голос её был вежливым, но лишённым теплоты:
— Мисс Миллер. Всё готово. Нас просят сопровождать вас к церемонии.
Элисон не сразу отреагировала. Она стояла у зеркала, как статуя, белая, безмолвная, и внутри неё всё гудело от напряжения. Платье, словно чужая кожа, обтягивало тело. Шлейф скользил по полу, шелестя, как предупреждение.
Сопровождающая подошла ближе, предлагая ей руку. Не как подруга. Как часть хорошо отрепетированной сцены.
— Позвольте?
Элисон не ответила. Она просто кивнула. Это не было согласием — скорее, жестом женщины, которая знала, что путь назад уже невозможен.
Коридоры были пустыми. Тихими. Даже воздух, казалось, был приглушён. Только каблуки тихо стучали по камню, и сердце било в унисон — медленно, тяжело. Вокруг — охрана. Лица без эмоций. В этом здании, полном людей, она никогда не чувствовала себя такой одинокой.
Церемония проходила не в церкви — в стильном зале при здании суда, оформленном по личному заказу Уилла. Всё выглядело безупречно. Белоснежные стулья, расставленные рядами, цветочные композиции с лилиями и эвкалиптом, мягкий свет, струящийся сквозь высокие окна. Близкие друзья Уилла — несколько человек, молча сидели в первых рядах. Семьи не было. Никого из его родных — только Саманта, мать Элисон, с каменным лицом.
Уилл стоял у самого алтаря. Безупречный, как вырезанный из тёмного мрамора. Он не улыбался — просто ждал. Его глаза смотрели на неё, как на собственность, к которой он шёл слишком долго, чтобы теперь отпустить.
Именно в этот момент всё в Элисон кричало внутри. Её дыхание сбилось, в горле встал ком. Она не чувствовала ни красоты помещения, ни тяжести цветов в волосах. Только этот взгляд. Эхо тех слов, которые он сказал утром.
Когда она сделала первый шаг по проходу — одна, без отца, без руки, на которую можно было бы опереться, — это был не шаг к новой жизни. Это был шаг через себя.