Внутри — тишина роскоши. Мягкий свет от хрустальных бра повисал над круглым залом, пол устилал светлый мрамор с золотыми вставками, а столы, накрытые слоновой скатертью, уже были украшены хрустальными бокалами, белыми розами.
Уилл первым вышел из машины, обернулся и подал ей руку. В его лице не было ни тени нетерпения — только безупречная выдержка, за которой что-то медленно кипело. Она взяла его ладонь, чувствуя, как тонкие пальцы оказались в ловушке силы.
Они вошли под звон изысканного фарфора и негромкие аплодисменты нескольких человек. Никаких вспышек, никаких камер, никаких объявлений. Только некоторые люди, которые знали, что всё это организовано не ради любви, а ради контроля и статуса.
— Прекрасная пара, — вежливо сказала женщина лет сорока в чёрном платье от Chanel, улыбаясь натянуто, словно боялась сказать что-то не то.
— Благодарю, — спокойно отозвался Уилл, не отпуская Элисон ни на шаг.
Она чувствовала себя куклой на витрине. Её платье, её лицо, её движения — всё не принадлежало ей. Даже голос — чужой. Её пальцы сжимали бокал воды с такой силой, что ногти побелели.
— Садись рядом, — приказал Уилл, указывая на длинный стол для двоих. Он занял своё место первым, и она вынужденно опустилась рядом. Легкий шелест её платья напоминал ей: ты уже не невеста, ты — жена.
Вино разливали бесшумно. Тосты были сдержанными. Все улыбались ровно настолько, насколько требовал этикет. Но Элисон ловила взгляды — на себя, на Уилла, на кольцо у себя на пальце. Словно каждый в этом зале знал, что всё было не так, как должно быть.
Он наклонился к ней, его голос был мягким, но в нём слышалось напряжение:
— Перестань выглядеть как жертва. Ты теперь Миссис Хадсон. Держи осанку.
— Прости, я всё ещё перевариваю, — прошептала она с ядом.
— Привыкай быстро. У нас впереди долгая жизнь, — произнёс Уилл, облокотившись на спинку кресла и отпивая шампанское.
Его голос был ровным, почти ленивым, но в нём звенела подспудная угроза — та, что всегда пряталась за его хладнокровием.
Элисон не сдержалась. Повернулась к нему, даже не заботясь о том, слышит ли кто-то за столом. Голос её был низким, сдержанным, но в нём чувствовалась ярость.
— У нас? — она усмехнулась, но в этой усмешке не было ни грамма веселья. — Напомню, что по контракту мы разведёмся сразу после рождения ребёнка. Или ты забыл?
Уилл оторвался от бокала. Его челюсть чуть напряглась, пальцы на стекле замерли. Секунда молчания растянулась, как струна, готовая лопнуть.
— Я ничего не забыл, — произнёс он медленно. Его голос стал ниже, жёстче. — Я всегда выполняю обещания.
— Тогда не говори «долгая жизнь», — отрезала она. — Мы оба знаем, что это фикция. Временный фарс. И мне даже платье подбирали так, чтобы скрыть живот, не потому что это красиво, а потому что всё должно выглядеть идеально. Временно.
Он молча смотрел на неё. В его взгляде мелькнула вспышка — не гнева, а чего-то иного, куда более опасного. Неуверенность. Желание переписать правила, которые сам установил. Но вместо этого он кивнул — коротко, неохотно, словно каждый миллиметр этого движения причинял боль.
— Разумеется, — процедил он. — Всё по контракту.
Но потом, склонившись ближе, прошептал ей так, что волосы у её шеи слегка дрогнули от его дыхания:
— Только знай: когда ты родишь — я всё равно тебя не отпущу.
Его голос был ледяной. И в нём уже не было условий.
Только факт.
Элисон застыла. И не от холода.
Уилл усмехнулся, при этом налив ей бокал сока.
С наступлением вечера зал начал оживать. Музыка заиграла громче, столы опустели, и часть гостей переместилась ближе к паркету, где официанты отодвинули стулья, освобождая место для танцев. Кто-то уже кружился под медленные аккорды джаза, кто-то громко смеялся, подняв бокал. Атмосфера становилась расслабленной — слишком расслабленной для Элисон, которая всё ещё сидела за столом, как гость, попавший на чужой праздник.
Она наблюдала, как Уилл разговаривает с кем-то у бара. На нём всё ещё была белоснежная рубашка, но верхние пуговицы он расстегнул, открыв ключицы и крепкую линию шеи. Галстук, идеально завязанный с утра, теперь небрежно лежал на краю стола, словно напоминание, что часть его брони уже снята.
Он казался спокойным, даже раскованным. Бросал короткие фразы, что-то объяснял, слегка наклоняясь к собеседникам, иногда отвечал на чьё-то приветствие кивком. Но каждые несколько минут его взгляд неизменно возвращался к ней.
И этот взгляд был не просто внимательным.