***
Её сознание будто рассыпалось в дрожащих отблесках стробоскопов — мерцание света, вспышки лазеров, гул тяжёлого баса. Всё было чересчур ярким, слишком громким, слишком… чужим. Элисон стояла в центре ночного безумия, но чувствовала себя так, будто её выбросили за борт движущегося мира. Казалось, она больше не часть этой реальности. Воздух был тяжелым, пропитанным потом, алкоголем и чем-то ещё — чем-то тревожным, металлическим.
Она обвела зал расфокусированным взглядом. Ни лиц, ни знакомых силуэтов — только сплошная, пульсирующая масса, в которой каждый был сам по себе. Её пальцы судорожно сжимали ремешок сумочки, как будто в этом хрупком движении была последняя ниточка, удерживающая её от падения в пропасть. Подруги нигде не было. Телефон, холодный в ладони, оставался молчаливым, как заговорщик.
Каждый шаг давался с усилием. Пол качался, как палуба корабля, и даже дыхание начало давать сбои, становясь прерывистым, неровным. Кто-то, казалось, смеялся слишком близко, чей-то локоть задел её бок, и всё это слилось в один большой нарастающий ужас, который не имел лица, но был страшно ощутим.
Пьяные фигуры вокруг вдруг начали приближаться. Кто-то коснулся её плеча — слишком настойчиво. Чьи-то пальцы скользнули по её локтю. Мужские руки — сильные, нетрезвые, чужие — обвили пространство вокруг неё, как капкан. Элисон попыталась вырваться, но её движение было словно во сне — замедленное, беспомощное. Она была словно рыба, попавшая в сеть, — каждая попытка спастись только крепче затягивала узлы.
Словно на автопилоте, она прорвалась к туалету. Дверь захлопнулась за её спиной с глухим хлопком, и в этом затхлом, узком пространстве стало немного тише, но не легче. Она оперлась на раковину, всматриваясь в собственное отражение — лицо было бледным, глаза расширены, зрачки дрожали. На губах — тень тошноты, на коже — капли испарины. Всё тело казалось не своим. Мир вокруг шатался, и каждый вдох будто наполнял лёгкие не воздухом, а туманом.
Когда она вышла обратно, всё стало ещё хуже. Музыка больше не была просто громкой — она била по вискам, как молот. Свет ослеплял. Пространство перед глазами плывло, и лица вокруг казались масками, гротескными, неестественными. Она пробиралась через толпу, хватаясь за стены, за плечи незнакомцев, за каждую опору, но всё тщетно.
И вот, когда ноги окончательно отказались повиноваться, она налетела на чью-то грудь. Вспышка, толчок — и весь мир ушёл из-под ног. Она повалилась в темноту, захваченная невидимой волной. Руки — не свои — подхватили её, чужие и пугающе крепкие. Губы открылись, чтобы крикнуть, но звук застрял в горле.
Последнее, что она ощутила — это чьё-то дыхание у самого уха и холод, не от воздуха, а от чего-то глубже. Затем — провал. Мрак закрыл её, будто чёрное покрывало, и тишина внутри этого мрака была пугающей и окончательной.
***
Элисон очнулась медленно — словно пробуждение происходило не снаружи, а глубоко внутри, из самой гущи вязкого, липкого сна. Мир был странно искажен, как будто покрыт плёнкой. Каждый звук отдавался в висках глухим стуком, каждое движение — как шаг сквозь плотную воду. Она едва шевельнулась, когда почувствовала под собой чужую, холодную простыню. Её тело было расслабленным, но неестественно — как будто отключённым. Каждая мышца отзывалась болью, словно она прошла марафон, о котором ничего не помнила.
Она лежала на широкой кровати, в комнате, где царила стерильная тишина и дорогой уют. Стены были покрашены в спокойные серые тона, всё выглядело безупречно — слишком безупречно. Здесь не было ни одной детали, говорящей о жизни. Только безликий комфорт и тишина, в которой можно было утонуть. Пространство напоминало гостиницу — слишком идеальное, слишком чужое.
Сначала она увидела только свои босые ноги, затем — платье, валяющееся рядом, скомканное и смятое, как воспоминание о прошедшей ночи. Рядом — туфли, как будто выброшенные в спешке. Но не они заставили её сердце сжаться — мужская рубашка, небрежно скинутая на кресло, и чёрные брюки у изножья кровати стали тем самым тревожным звоночком. Она села, и простыня соскользнула с плеч, обнажая кожу, на которой красовались не только пятна помятости, но и... следы.
Шея — украшена красными отметинами. Грубые, неровные, оставленные чьими-то зубами. Ни один из них не был похож на лёгкий поцелуй — это было похоже на клеймо. На запястьях — темнеющие синяки, будто кто-то держал её слишком сильно. Колени, бёдра, бока — всё болело, будто её тело использовали как арену для чужой воли.