Но стоило ей только мысленно отметить это, как дверь отворилась.
Он вошёл уверенно, без стука, как будто имел на это неоспоримое право. На нём всё те же тёмные джинсы, белая футболка, руки в карманах, взгляд — колючий, прямой. Он прошёл в центр спальни и остановился, задержавшись на ней долгим, спокойным взглядом.
— Я польщён, Элисон, — произнёс он, будто продолжая какой-то незаконченный разговор. — Честно. Был уверен, ты с удовольствием сольёшь меня полиции. Но ты удивила.
Она сдержала гримасу. Его голос, спокойный и слегка насмешливый, разъедал изнутри. Он знал, что говорит. И знал, как действует на неё.
— Приятно быть неожиданностью, — сухо отозвалась она, не оборачиваясь. — Можешь теперь вычеркнуть этот пункт из списка опасений.
Она снова проверила молнию на сумке и шагнула к выходу. Он перехватил её за запястье.
— Постой.
— Пусти меня, — резко.
Он не отпустил сразу. Только усмехнулся — ледяно, чуть в сторону, как будто говорил с собой.
— Я бы сказал, что у тебя ПМС, но, боюсь, это исключено. Хотя, если это беременность даёт о себе знать — в этом тоже есть своя… прелесть.
Элисон замерла на секунду, затем развернулась к нему с каменным лицом.
— Ты закончил? Я опаздываю на пары. Если ты только пришёл, чтобы поиграть в психотерапевта — не утруждайся.
— Я уезжаю, — просто сказал он. — Сегодня вечером.
Она не сразу поняла, о чём он. Эти слова прозвучали буднично, без драматизма, как если бы он сообщил, что заказал кофе.
— На долго? — спросила она, прежде чем успела сдержаться. Тут же добавила, не глядя: — Тогда я поеду к матери.
— Нет, — отрезал он.
— Что значит «нет»?
— Значит, ты остаёшься здесь.
— Ты будешь в другой стране, а я должна сидеть тут как под замком?
— Ты теперь моя жена. И твой дом здесь.
— Женой ты меня сделал на бумаге. А вот человека во мне забываешь видеть ежедневно. — Её голос дрожал, но не от слабости. От ярости.
Он шагнул ближе. В его взгляде не было ни капли раскаяния. Только ровная, выверенная уверенность.
— Ты вела себя отвратительно, Элисон. А теперь ты под моим контролем — и ради твоей безопасности, и ради ребёнка. Я должен знать, где ты и с кем.
— Ты думаешь, я хочу жить под надзором? — прошипела она. — Думаешь, мне приятно каждый день видеть этих людей, которые молча следят за мной, будто я опасная? Через шесть месяцев я рожу тебе ребёнка и исчезну.
— Ты ведёшь себя, как ребёнок, — бросил он. — Я не дам тебе разрушить всё, что уже построено.
— Это не ты построил. Это ты купил.
Он хотел что-то сказать, но она его перебила:
— Перестань играть в мужа. У нас нет брака. У нас — договор. Бумага. Подпись. Никакой семьи. Никакой любви. Только живот — и твои амбиции.
Она сорвалась. По щеке скатилась слеза, и она резко стёрла её, будто боялась, что он заметит слабость.
Он, напротив, оставался спокойным. Слишком спокойным.
— Я не хочу, чтобы ты нервничала перед моим отъездом, — сказал он низко, безэмоционально. — Это вредно для ребёнка. Скоро мы узнаем пол. Я хочу быть рядом в этот день.
Элисон не ответила. Она отвернулась, чтобы уйти. Но он снова схватил её за руку — грубо, как будто у него иссякло терпение.
— Я отвезу тебя, — сказал он, даже не смотря на неё.
— Мне больно, — выдохнула она. — Пусти. Я могу сама.
— Нет, — коротко. — Ты не пойдёшь сама.
И повёл её за собой. Она шла, спотыкаясь, почти волоком, по ступеням лестницы, молча проклиная его.
Он не оглянулся. Он знал: она пойдёт. Не потому что хочет. А потому что он сказал.
Когда они спустились, несколько молодых девушек из обслуживающего персонала, стоящих в холле, невольно повернули головы. Их взгляды были подчеркнуто нейтральны, но в этой выученной безмятежности сквозило что-то другое — нечто слишком живое, слишком оценивающее. Элисон чувствовала, как эти взгляды скользят по ней. И ей вдруг вспомнился ночной разговор с Лорой — и то, как та не сразу, но всё же проговорилась: половина этих девушек когда-то была у него в постели.
Она почувствовала, как по позвоночнику прошёл холод. Хотелось закричать. Или просто развернуться и сказать им всем: смотрите на него, да, теперь он с ней. Но тут же мысленно оборвала себя — откуда в ней это? Почему это жжёт изнутри?
Уилл отпустил её руку только у машины. Чёрный кузов отражал хмурое небо и его собственное лицо — холодное, сосредоточенное, бесстрастное.
— Садись. Или мне тебя посадить?
Голос звучал спокойно, но с той стальной нотой, в которой не было шутки.
Элисон села, молча, не желая устраивать сцену. Она отвернулась к окну, пытаясь не выдать, как бешено стучит сердце. Когда двигатель мягко заурчал, она сжала ремень безопасности так, будто держалась за него из последних сил.