— Я не знаю, — прошептала она, едва не захлёбываясь словами. — Я ничего не помню. Я не знаю, сколько их было.
Женщина не ответила сразу. Она просто стояла, поражённая, бессильная, но неравнодушная. Это было важнее всего — она была рядом. Она видела её. Видела боль. Видела правду.
— Я даже не знаю, чем могу тебе помочь… — её голос дрогнул, едва слышно. — Но если тебе нужно что-то… моя дверь — 1410. Просто постучи, ладно?
Элисон кивнула. Слёзы снова затуманили ей глаза, но она старалась улыбнуться. Хоть немного. Хоть из уважения.
— Спасибо, — прошептала она, — просто… что вы выслушали.
Женщина слегка обняла её, осторожно, как будто боялась сломать. Это объятие длилось всего несколько секунд, но в нём было больше тепла, чем в любом доме, в любой постели за последние дни.
И вот лифт увозил её вниз, оставляя Элисон одну. Она стояла у двери Джессики, вытирая слёзы, затаив дыхание.
За дверью послышался голос. Хриплый, усталый, родной.
— Элисон, — тихо произнесла Джесс.
Голос её звучал странно — будто издалека, глухо, будто кто-то попытался его спрятать под вуалью безразличия, но не сумел. Она стояла на пороге, неестественно выпрямив спину, словно силой воли сдерживая то, что рвалось наружу. На ней были мешковатые трико и оверсайз-толстовка, скрывающие фигуру, а глаза прятались за тёмными очками, неуместными в пасмурный день. Элисон смотрела на неё, и сердце её сжалось — что-то было не так. Совсем не так.
Она застыла, как будто кто-то нажал на паузу в её внутреннем мире. Джесс была рядом — живая, настоящая, но от прежней Джессики с её лёгкой походкой, яркой улыбкой и уверенным взглядом не осталось и тени. Перед ней стояла сломанная тень той, кто когда-то был её опорой.
— Джесс… у тебя всё хорошо? Ты заболела? — Элисон говорила почти шёпотом, боясь спугнуть хрупкую иллюзию нормальности. Горло пересохло, голос дрожал, а в груди стучал страх, которому она не могла найти объяснения. Она хотела подойти ближе, дотронуться, убедиться, что с подругой всё в порядке, но что-то внутри подсказывало: осторожно.
Джесс нервно сглотнула, качнулась на месте, как будто силы оставили её. Пальцы её дрожали, и лишь спустя мгновение, не поднимая взгляда, она прошептала:
— Я слышала, как ты говорила с тётей Альбой… Элисон, тебя изнасиловали?
Каждое слово ударяло, как камень. Элисон будто лишилась воздуха. В груди что-то оборвалось, в голове зазвенело. Слова, сказанные спокойно, почти шёпотом, несли с собой ураган боли, страха и стыда. Она не могла ответить. Не могла даже кивнуть.
Слёзы хлынули неожиданно — горячие, бесконтрольные. И в этот момент, не раздумывая, она шагнула к Джесс, обняла её так крепко, будто боялась, что подруга исчезнет. Она прижималась щекой к её плечу, дрожала, зарывалась в мягкую ткань худи и плакала. Всё, что она держала в себе, вырвалось наружу.
— Джессика… — всхлипывая, прошептала она, будто это имя было спасением. В этих объятиях Элисон впервые за всё это время позволила себе быть слабой, сломанной. Не героиней. Не жертвой. Просто человеком, который не справляется.
Джесс не отстранялась. Она прижала Элисон к себе крепче, осторожно, будто боялась навредить, и только после долгой паузы заглянула ей в глаза. В её взгляде было всё: беспомощность, боль, ярость — и любовь. Такая тёплая, такая настоящая.
— Ты в порядке? — прошептала она с хрипотцой, глядя на подругу так, будто хотела забрать у неё всё, что причинило боль.
Элисон не ответила. Она только покачала головой, и в её глазах отразилось нечто большее, чем слова могли выразить — желание спрятаться, исчезнуть, стереть всё.
Когда они вошли в квартиру, Джесс, не дожидаясь слов, предложила:
— Прими ванну. Переоденься. Я… я всё приготовлю.
Элисон молча кивнула и, словно в забытьи, пошла в ванную. Она включила воду, наблюдала, как горячие струи заполняют пространство ванны, но не чувствовала тепла. Всё казалось чужим. Пустым. Даже собственное тело.
Когда она опустилась в воду, поначалу это было почти приятно — иллюзия очищения. Но уже через минуту Элисон поняла: вода не поможет. Она могла счищать с кожи грязь, но не боль. Не страх. Не крик, что до сих пор звучал у неё в ушах.
Слёзы катились по щекам, смешиваясь с водой. Её руки дрожали, сердце билось глухо и больно, а воспоминания оживали с новой силой. Казалось, она тонет. Не в воде, а в тех мгновениях, которые никогда не хотела вспоминать.
Каждое движение было борьбой — не за чистоту, а за возвращение самой себя. Но пока всё, что она чувствовала, — это пустота. И страх, что она больше никогда не сможет почувствовать что-то другое.