Она тяжело дышала, стараясь не поддаться панике. Тёплая ладонь Уилла оказалась под её тонкой майкой. Его пальцы скользили вверх по животу, медленно, с неприкрытой настойчивостью. Эти движения были не о страсти — они были о власти. Он будто пытался доказать себе и ей, что она принадлежит ему, целиком и без остатка.
— Слезь с меня… сейчас же, — выдохнула Элисон, уже более твёрдо, но в голосе всё ещё звучал страх. Она попыталась оттолкнуть его, но он лишь сжал её руку, придавив её к матрасу.
— Нет, — голос его стал резким, искажённым яростью. — Ты будешь хорошей женой. И поможешь мне забыть, с кем ты была, ясно?
Слёзы хлынули из глаз Элисон, наполнив грудь давящей безысходностью. Его лицо было так близко, его глаза — как две черные бездны, полные ревности, боли и обиды. Он расстёгивал ремень с резкими, нервными движениями, и в эти секунды всё её существо кричало о спасении.
— Пожалуйста… не делай этого… — её голос сорвался на всхлип. Она прикрыла лицо руками, как будто могла спрятаться от него, от всего происходящего, от себя.
— Чёрт! — прорычал Уилл. Руки его дрожали, он был на грани. Но в этот момент, будто сломленный собственным бессилием, он споткнулся, и с глухим стуком упал на пол рядом с кроватью.
Элисон не колебалась. Всплеск адреналина пронёсся по венам, и она сорвалась с места, бросаясь к двери. Ноги едва слушались, она бежала вслепую, по памяти, даже не оглядываясь.
— Вернись! Я сказал — стой! — его голос, срывающийся на крик, гремел за её спиной, отражаясь от мраморных стен, наполняя всё пространство бешенством. Она слышала, как он поднялся, как его шаги громыхали по полу, но не остановилась.
Она выбежала в коридор, с гулом миновав лестничный пролёт. Дыхание рвалось, сердце стучало в ушах как барабан войны. Паника стискивала горло.
Он был готов рвануть вперёд — пальцы уже дрожали от напряжения, плечи вздымались, как у хищника перед прыжком, — но она преградила путь. Маленькая, хрупкая на вид, но в этот миг — словно вырезанная из камня.
— Оставь её, — голос её был низким, глухим, почти усталым, но в нём звучала такая непреклонность, что даже воздух в коридоре застыл. — Пусть уходит. Куда хочет. Ты не должен опускаться до её уровня.
Он тяжело дышал. Его взгляд метался между лестницей, по которой исчезла Элисон, и морщинистым лицом женщины, что стояла перед ним — его бабушки, той самой, чей голос когда-то заставлял замирать даже его отца.
— Забыл, кто ты есть? — прошептала она, сверля его глазами, полными холодного презрения. — Или она уже вытравила из тебя всё, что ты должен был сохранить?
— Она… — его голос дрогнул. — Она ждёт моего ребёнка.
Тишина в коридоре стала почти зловещей.
— Что ты сказал? — бабушка выпрямилась, как струна. Её лицо на мгновение застыло, потом дрогнуло, и в глазах вспыхнул шок — не испуг, не сочувствие, а холодное, глубокое отвращение.
— Она беременна от меня, — повторил он, и теперь в его голосе звучала тихая, ломкая горечь. Он уже не кричал. Его ярость угасла, как будто всё внутри выгорело дотла.
Он опустился на пол, тяжело, почти бесшумно, и закрыл лицо руками. Плечи вздрагивали от дыхания. Не от слёз — Уилл не плакал. Он просто погружался в свою собственную тьму, как в зыбучие пески. И вскоре его тело, измученное, переутомлённое, погрузилось в тяжёлый, беспокойный сон — прямо на холодном полу, под ногами тех, кто считал себя выше.
Из другого конца коридора послышались лёгкие шаги на каблуках.
— Она что, беременна? — раздался звонкий голос с лёгкой хрипотцой. В проёме дверей появилась мачеха Уилла — высокая, ухоженная женщина в длинном шёлковом халате цвета ночного золота. Его край лениво скользил по полу, пока она шла вперёд, завязывая пояс на талии.
В её лице — острые скулы, идеальный макияж даже в ночной час и… неприкрытое возмущение. Губы поджаты, брови изогнуты. В этом взгляде — смесь ужаса, недоумения и чистого, почти театрального гнева.
— Я слышала… — она метнула взгляд на бабушку. — Скажи, что это шутка. Эта девчонка… она?.. — Мачеха резко обернулась к Уиллу, лежащему на полу, будто надеясь, что он сейчас встанет и опровергнет всё.
Но Уилл не шевелился. Его тело, стиснутое внутренней болью, казалось каменным. Он словно пытался сжаться в точку, исчезнуть, поглотить в себе бурю, которую сам же и вызвал.
— Почему не Лилиан? — сорвалось с её губ, почти срываясь в истерику. — Почему именно эта девка, Уилл? Эта ничтожная девчонка из ниоткуда?
— Вот именно, — отозвалась старуха, голос её был хриплым, надломленным. Она стояла, опираясь на резную трость, но в её фигуре по-прежнему была сила. — Почему она?