Слова звучали не как вопрос, а как проклятие. Голос дрожал — не от слабости, от ярости, сдерживаемой слишком долго. Глаза бабушки были влажными от шока, но холодными, как лёд, — будто Элисон уже была вычеркнута, как грязное пятно на фамильном гербе.
— Он — Хадсон, — прошептала старуха, качая головой. — А она… она… — она не договорила. Слова будто застряли в горле, как заноза.
Мачеха откинула волосы с плеча, скрестила руки на груди, и в её лице проступило нечто почти комичное — смесь аристократического высокомерия и бессильного раздражения.
— Это позор. — Она выдохнула. — Ты мог бы спать с кем хочешь, но делать ребёнка?.. От неё?
Старуха медленно отвернулась от Мэри и посмотрела на Уилла. Его ресницы дрожали, дыхание было неровным, но он по-прежнему не двигался. Тяжесть в груди, туман в голове — всё смешалось, и он будто больше не принадлежал себе.
— Кто-нибудь! — громко, но с хрипотцой крикнула старуха. — Помогите моему внуку добраться до комнаты. Пусть он хотя бы не валяется в коридоре, как… как сбитый с ног мальчишка.
Из тени показались двое слуг. Один из них нес полотенце на плече, другой поправлял рубашку, только что накинутую поверх пижамы. Оба обменялись растерянными взглядами, прежде чем броситься к Уиллу.
— Осторожно, — буркнула старуха.
Мачеха молча наблюдала, как двое мужчин поднимают безвольное тело Уилла. Его веки дрогнули, но он не произнёс ни слова. Только пальцы сжались на ткани под ним, словно пытаясь удержаться за остатки гордости.
Когда его унесли прочь, бабушка осталась стоять в коридоре. Взгляд её скользнул к лестнице, вниз — туда, где исчезла Элисон. В её глазах не было ни сочувствия, ни сожаления. Только хищное, затянутое тенью молчаливое презрение.
***
Элисон лежала на широкой кровати, укрытая мягким пледом цвета сливок, в комнате, где всё было слишком чужим и слишком правильным. Её тяжёлое дыхание разрывала тишину, царившую в доме, словно некая тень, преследовавшая её с той минуты, как она захлопнула за собой дверь особняка Уилла. Слёзы закончились ещё по дороге — иссякли, как высохшее русло реки, оставив после себя только жжение в глазах и горькую пустоту под грудной клеткой.
Мысли путались. Она закрывала глаза — и тут же перед ней вставало лицо Уилла: искажённое гневом, властное, дикое. Его голос всё ещё звенел в ушах, его прикосновения — будто всё ещё оставались на коже. И всё же она уехала. Уехала от него. Не зная, куда, не зная, как жить дальше — просто уехала.
Машина неслась по ночному городу, а она — почти не чувствовала дороги. Только блеск фонарей на лобовом стекле, рассыпающийся золотыми бликами, и редкие силуэты прохожих, растворяющихся в темноте. На перекрёстках мерцали огни светофоров, а окна магазинов, ещё не успевших погаснуть, выбрасывали на асфальт обманчивое тепло. Но внутри Элисон было холодно.
Дорога к отцу казалась бесконечной. Она ехала почти механически — сверяла знаки, отслеживала повороты, но по-настоящему не видела ничего. Лишь в груди стучало: быстрее, только бы туда, только бы прочь.
Особняк отца всплыл в темноте, как спокойная гавань. Большой дом с белыми колоннами и тёплым светом в окнах, изысканный фасад в колониальном стиле, высокий забор, который казался ей крепостью, и дорожки, выложенные дорогим светлым камнем. Аккуратно подстриженные кусты, фонари в старинных кованых плафонах, ароматы роз, притаившихся у парадного крыльца. Здесь всё дышало стабильностью и тишиной — тем, чего ей так не хватало.
Когда дверь отворилась, её встретил отец. В серой домашней рубашке, с тревожным взглядом и слегка заспанным лицом. Но вместо упрёков или расспросов — он просто открыл ей объятия. За его спиной стояла его жена — сдержанная, но искренне обеспокоенная. Она кивнула Элисон в знак поддержки, словно не нуждаясь в объяснениях. В этой семье было принято не ломать человека, когда он пришёл сломанный.
— Комната готова, — сказал отец спокойно, и эти простые слова дали ей больше, чем любые объятия.
Комната располагалась на втором этаже — просторная, светлая, с окнами, выходящими в сторону сада. Тёплый цвет стен, мягкий свет бра, шелковая штора, чуть колыхающаяся от ночного ветра, что проникал через приоткрытое окно. Постель — аккуратно застеленная, с плюшевыми подушками и пледом цвета мокрого песка. На прикроватной тумбе — стакан воды, поставленный заранее. Кто-то подумал о ней. Это чувство было непривычным.
Элисон села на край кровати, не раздеваясь. Дрожь в руках не прекращалась. Она отключила телефон — не потому, что боялась звонка, а потому что не могла слышать даже его имя. Всё, что было связано с Уиллом, вызывало тошноту. А университет — теперь казался ловушкой. Она знала: он будет искать её. Может быть, уже ищет.