Когда Элисон вышла из ванной, облачённая в чистую, мягкую пижаму, её кожа всё ещё хранила тепло воды, но внутри не было ни капли покоя. Она остановилась в проёме, на мгновение задержав дыхание. В комнате стояла странная тишина, густая, как туман, и в этой тишине сразу бросилась в глаза фигура Джессики — напряжённая, застывшая у окна, словно статуя, застывшая под тяжестью невидимой боли.
Её широкая толстовка, скрывавшая тело, казалась бронёй, но Элисон сразу поняла: броня не спасает, когда внутри всё ломается. Тёмные очки, которые Джесс всё ещё не сняла, теперь казались не элементом образа, а щитом — слабой, тщетной попыткой спрятать то, что горело в её душе. Элисон чувствовала это — тревогу, страх, нечто необъяснимое, что сквозило в воздухе, как грозовой разряд, готовый сорваться молнией.
— Джесс? — её голос был едва слышен, но в нём звучало столько волнения, что тишина, казалось, содрогнулась. Она подошла ближе, и с каждым шагом напряжение словно впивалось в кожу. — Что происходит? Пожалуйста, скажи мне.
Джессика медленно обернулась. Несколько секунд — и, казалось, весь её внутренний мир хрупко колебался между решимостью и страхом. Затем, опустив очки, она села на край дивана и посмотрела прямо на Элисон. В этих глазах было всё — боль, ужас, стыд. Но больше всего — одиночество.
— Я… я должна тебе рассказать, — прошептала она, глотая воздух, будто задыхалась. — Я пошла к Уиллу… хотела сказать ему, что чувствую. А вместо этого — я увидела, как он…
Она замолчала, и в этой паузе сердце Элисон, казалось, оборвалось.
— Он… он убил человека, — голос Джессики хрипел. — Я стояла и смотрела, как он хладнокровно это сделал. Я даже не успела закричать. Он не был один. Но они увидели меня, Элисон. Они набросились на меня, как звери. Я не помню всех ударов — только дорогу, кровь, и как кто-то бросил меня на обочину, как ненужную вещь.
Элисон не сразу осознала, что её губы дрожат. Руки медленно опустились, и она почувствовала, как весь мир начал вращаться чуть быстрее, безжалостно стирая границы привычного. Джессика — та самая, яркая, весёлая, громкая — сейчас сидела перед ней сломанная, будто израненная птица, чьи крылья кто-то вырвал с мясом.
Она подошла ближе, опустилась рядом и, не говоря ни слова, обняла подругу. Объятие было неуклюжим, дрожащим, но настоящим. И в этом касании было всё: сочувствие, вина, гнев — и любовь, которой не хватало в ту ночь, когда Джесс была одна.
— Боже, Джесс… — прошептала она, прижимая её крепче. — Прости. Прости, что меня не было. Прости, что ты прошла через это одна.
Слёзы Джессики наконец прорвались. Они стекали по её щекам, оставляя солёные дорожки боли. Элисон чувствовала, как всё внутри неё рвётся — от мысли, что её подруга прошла через ад, пока она боролась с собственными демонами.
***
Когда настал момент прощания, между ними повисла гнетущая тишина — такая плотная, что казалось, она могла раздавить их обоих. Элисон стояла у двери, сжимая в руке ремешок своей сумки, а мысли в её голове крутились в хаотичном водовороте. Буря переживаний поднималась с новой силой, оставляя после себя только ощущение пустоты и тяжести в груди.
Она обернулась, взгляд её нашёл Джессику — ту самую подругу, что теперь казалась одновременно ближе, чем когда-либо, и бесконечно далёкой. Джессика стояла, скрестив руки, словно стараясь удержать себя в целости. Лицо её оставалось спокойным, почти бесстрастным, но Элисон видела: под этой маской пряталась неукротимая боль, страх, который уже стал частью её.
— Джесс... ты ведь правда не вернёшься туда? — голос Элисон дрожал, несмотря на усилия. Она пыталась звучать уверенно, но тревога прорывалась сквозь каждое слово.
Джессика вздохнула, коротко, будто тяжёлый груз снова лег на её плечи. Её глаза метнулись в сторону, в угол комнаты, как будто там прятался тот ужас, что преследовал её в мыслях. Но, спустя мгновение, она подняла голову и покачала ею — решительно, почти упрямо.
— Нет, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я больше никогда не позволю себе быть рядом с ним. Он... опасен. Он монстр. Но, Элисон, пожалуйста... — никому не говори. Ни слова. Он не простит. Он может найти меня. Может уничтожить.
— Я не расскажу, — ответила она, в голосе звучала горечь. — И кому? Полиции, которая скорее нас упакует, чем его? У него всё схвачено. Власть, деньги... А у нас только страх и слова.
Джессика шагнула ближе и вдруг обняла её — так крепко, так внезапно, будто боялась, что это прощание станет последним. Их объятие было молчаливым, но в нём было больше чувств, чем в сотне слов. Тепло, отчаяние, благодарность, страх — всё смешалось в одном моменте, который длился дольше, чем позволяли стрелки часов.