Он оглянулся на кровать — она всё ещё не двигалась. Его пальцы сжались в кулак. Что-то внутри него разламывалось — не от злости, а от боли. От чувства, с которым он не умел обращаться. Он не мог позволить себе быть слабым. Но сейчас — впервые за долгие годы — он чувствовал, как внутри него разрастается страх. Не за бизнес. Не за репутацию.
А за неё.
И это пугало его больше всего.
***
Он чувствует, как её тело в его руках становится всё тяжелее, будто с каждым вздохом Элисон ускользает куда-то глубже, под поверхность. Она отключилась прямо у него на руках — снова. И это сводит его с ума. От злости. От беспомощности. От чувства, что, несмотря на всё его влияние, власть, деньги — он не может контролировать главное.
Не сказав ни слова, сжимая её так, словно боялся, что если отпустит, она исчезнет, Уилл осторожно возвращает её на кровать. Белоснежные простыни смялись под её лёгким телом, а он тут же резко позвал:
— Доктор! Быстро.
Ричардс появился почти мгновенно, как будто всё это время ждал за дверью. Его лицо сохраняет ту же холодную медицинскую отстранённость, но, заметив выражение лица Уилла, он не рискнул сдерживать шаги.
Врач снова осматривает Элисон, прикладывает пальцы к запястью, проверяет пульс, движение зрачков, внимательно всматривается в её лицо. Несколько секунд — и Уилл почти слышит, как в его голове тикает невидимый счётчик ярости.
— Она в порядке, — наконец говорит Ричардс. — Это реакция на усталость и остаточное действие успокоительного. Через час придёт в себя. Постарайтесь… дать ей покой, мистер Хадсон.
Покой. Это слово звучит как насмешка.
Он не отвечает. Просто кивком даёт понять, чтобы тот уходил.
Когда за доктором закрывается дверь, Уилл остаётся один. Несколько секунд он молча смотрит на Элисон — её лицо безжизненно спокойно, губы чуть приоткрыты, длинные волосы разбросаны по подушке. Казалось бы — спит. Но он знает, что за этой хрупкостью прячется буря.
Он отступает от кровати, вжимает пальцы в висок, будто пытается задавить мысли. Но нет. Внутри уже бушует пламя. Он разворачивается и уходит.
Спускаясь по лестнице, он чувствует, как злость кипит внутри — не показная, не шумная. Холодная, густая, как чёрный дым в груди.
Кабинет. Дубовая дверь. Тишина. Он открывает бар, не задумываясь, берет бутылку виски, и наливает себе пару пальцев в кристальный бокал. Стук стекла о дерево звучит резко. Он присаживается в кожаное кресло и делает глоток — жгучий, резкий, но недостаточно сильный, чтобы заглушить мысли.
Он не должен был этого допустить. Не должен был позволить ей попасть в такую ситуацию. Впасть в истерику. Отключиться. Терять сознание у него на руках.
Уилл смотрит в тёмную толщу напитка, и в отражении бокала видит самого себя — сжатые челюсти, насупленные брови, неподвижный взгляд. Он похож на человека, который пережил бурю… но ещё не осознал, что шторм внутри только начинается.
Снова глоток. Снова тишина.
Он был зол на весь мир. Но больше всего — на себя.
***
Когда Уилл вернулся в комнату, его остановило зрелище, от которого сердце будто на мгновение перестало биться.
Элисон сидела на кровати, прислонившись к изголовью. Её плечи дрожали, словно от холода, хотя в комнате было тепло. Свет лампы отбрасывал на её лицо мягкие тени, подчеркивая болезненную бледность кожи и запавшие глаза. Она выглядела измученной, измотанной до предела — но не сломленной. В её взгляде, устремлённом в одну точку, таилась такая боль и решимость, что Уилл едва не остановился у двери. Он почувствовал, как что-то тяжёлое ворочается внутри груди, рвётся наружу — угрызение совести? Или страх?
Он сделал шаг вперёд и сел на край кровати, наблюдая, как её грудь тяжело поднимается и опускается.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он тихо, стараясь придать голосу спокойствие, которого сам не испытывал.
Элисон медленно перевела на него взгляд. В её глазах блестела влага — но это были не слёзы беспомощности. Это была боль, заточенная в ненависть. И когда первая капля скользнула по щеке, она заговорила — голосом натянутым, будто струна перед разрывом:
— Тебе весело, да?
Её слова обрушились на него, как леденящий душ. Он не сразу понял, что она имеет в виду.
— О чём ты говоришь? — нахмурился он, чувствуя, как его пальцы сжимаются в кулак.
— Не притворяйся. Не делай этот свой чёртов невинный вид, — прошипела она. — Ты прекрасно знаешь, о чём я. Прекрасно.
Слёзы теперь текли свободно, но ни одна из них не выглядела как знак слабости. Это была ярость, которая находила свой выход. Он чувствовал, как напряжение нарастает, словно в воздухе собирается гроза.