Его взгляд стал острым, как лезвие ножа. Он не сразу ответил. Несколько секунд просто смотрел на неё, будто взвешивал — не её просьбу, а её значимость. Затем медленно скрестил руки на груди и бросил:
— Если она захочет тебя видеть — пожалуйста. Я не держу её на цепи. — Его тон был безэмоционален, но именно этим он и пугал. — Следуй за моими людьми. Но только попробуй обидеть её — и это будет твой последний визит куда бы то ни было.
Он кивнул в сторону двух охранников, стоявших у двери. Те сразу ожили — один из них приоткрыл створку, другой подал Джессике знак.
Она поднялась, чувствуя, как подкашиваются колени. Но её взгляд был полон решимости. Несмотря на ужас внутри, несмотря на давление, она шла вперёд. Ради Элисон. Ради правды. Ради справедливости, которую так отчаянно пыталась вырвать из этого ледяного дома.
А за её спиной Уилл остался стоять в полумраке, как фигура, вырезанная из камня. Без тени сомнений. Без колебаний. Мужчина, который всегда получал своё.
Джессика шла по мраморной лестнице, не сводя взгляда с изящных балясин, увитых кованым орнаментом. Дом Уилла был словно декорацией к фильму о безупречной роскоши — с позолоченными рамами, дорогими гобеленами и мягким, почти беззвучным светом, струящимся из стеклянных люстр. Но чем выше она поднималась, тем сильнее в груди стучало сердце. За этой роскошью скрывалась жестокая, болезненная правда, и сейчас ей предстояло увидеть её собственными глазами.
— Прошу, мисс. Это здесь, — мягко произнесла служанка, кивнув в сторону массивной двери с тиснённым узором.
Джессика кивнула, поблагодарила почти шёпотом и постучала. Рука дрожала.
— Заходите, — отозвался знакомый голос, едва слышный, будто сломанный.
Она осторожно открыла дверь и вошла. Первое, что бросилось в глаза — светлая, почти ослепительно красивая спальня, словно из чужой, недостижимой жизни: мягкие ткани, приглушённые тона, безупречно выверенный интерьер. Но великолепие комнаты теряло значение, стоило увидеть Элисон.
Она стояла у окна, всё ещё в той самой рубашке, в которой, вероятно, провела целый день. Волосы спутаны, щёки покрыты следами слёз, а в её глазах — усталость, которая не уходит даже после сна. Когда Элисон повернулась, её губы дрогнули.
— Джесс…
Голос её едва держался, словно любое слово может стать последним кирпичиком, рушащим внутреннюю плотину. Элисон сделала шаг вперёд, и Джессика, не выдержав, бросилась к ней. Обе заплакали — без стеснения, без слов, просто прижимаясь друг к другу, как две половинки одной разбитой души.
— Я всё знаю… Он мне рассказал… — сквозь рыдания проговорила Джессика, закрывая лицо руками. — Прости меня, пожалуйста. Я так злилась в тот день… я думала только о себе…
Элисон обняла её крепче, словно боялась, что если отпустит — всё исчезнет. Её голос был тихим, но пропитан теплом и хрупкой стойкостью.
— Ты здесь. И это главное. Всё уже случилось. Перестань винить себя, Джесс. Мы справимся. Как-нибудь… справимся.
Они отступили назад, глядя друг на друга сквозь слёзы. Джессика изучала подругу — не глазами, а сердцем. Перед ней стояла не та яркая, уверенная девушка, которую она знала. Элисон казалась надломленной, как тонкое стекло — прозрачной и ранимой. Но даже сейчас, несмотря на всё, в ней теплилось что-то сильное, внутреннее — как тлеющий уголёк под пеплом.
— Это ужасно, Элли, — прошептала Джессика, всматриваясь в её измученное лицо. — Всё, что с тобой случилось… ты не должна была через это проходить. Не ради меня.
Элисон покачала головой. Её голос дрожал, но в нём звучало не сожаление, а боль принятых решений.
— Не говори так… Я не могла позволить, чтобы он тронул тебя. Он был в ярости. Ты тогда ничего не знала… ты бы не справилась с ним.
— Но теперь не справляешься ты, — прошептала Джессика, её ладони сжали руки подруги. — Он держит тебя здесь, запугивает, как диктатор. Это неправильно. Он… чудовище.
Элисон вздохнула, плечи едва заметно вздрогнули. Она отвела взгляд, словно боялась, что правда прозвучит слишком громко.
— Я уже почти привыкла. Просто жду, когда всё закончится. Когда рожу ребёнка — он, наверное, отпустит меня… — её слова были будто вырезаны из тишины, и они звенели в воздухе, болезненные и обнажённые.
Джессика шагнула ближе, обвила её руками и прижала к себе. Слёзы снова потекли по щекам обеих, горячие и солёные, растворяя страх, отчаяние и все те чувства, что копились внутри слишком долго.
Они стояли в этой комнате, где запах роскоши смешивался с горечью правды, и только их слёзы были настоящими. Необузданными. Не поддающимися контролю.
И в этом объятии было больше силы, чем в любых словах.