— Вот так, — прошептал он, не отрываясь, чувствуя, как её пальцы рвутся к его волосам, как она снова и снова вжимается в его рот. — Почувствуй. Почувствуй, как я тебя хочу.
Её стоны стали прерывистыми, рваные вздохи вырывались из горла. Она больше не могла молчать. Не могла притворяться. Не могла контролировать себя.
Оргазм подкрался, как буря — неумолимо, неостановимо. В одно мгновение всё в ней затопило теплом и напряжением, в следующее — взорвалось. Она закричала — глухо, хрипло, пытаясь сдержаться, но не в силах. Её тело выгнулось в дуге, бедра задрожали, а пальцы вцепились в простыню.
Он не остановился. Он продолжал лизать, чуть мягче, замедляясь, но не отрываясь, пока её волна не прошла, пока она не выдохнула сдавленно, сгоревшая в этом вспышке желания.
Её грудь вздымалась тяжело, на лбу выступила испарина. Она не могла даже открыть глаза. Всё тело пульсировало, сердце колотилось, будто вырвется наружу.
Уилл поднялся, медленно, как хищник после трапезы. Его губы блестели от её влажности, а глаза горели животной яростью и голодом.
Он смотрел на неё. На её дрожащие ноги. На приоткрытые губы. На то, как она срывается. Как её гордость отступает под тяжестью того, что он сделал с ней.
— Так стонали все твои шлюхи? — прошептала она, и даже дрожь в голосе не убила ту вызывающую дерзость, с которой она смотрела на него из-под полуопущенных век.
Уилл ухмыльнулся. Не из легкомыслия — в этой ухмылке было слишком много опасного огня.
Он наклонился к ней ближе, их губы почти соприкасались. Его голос стал ниже, хриплым, почти шепчущим, но с той хищной хрипотцой, от которой у неё по телу пробежали мурашки.
— Нет, Элисон. Ни одна из них. Ни одна не заставляла меня вот так — жадно, долго, до последнего стука сердца — вылизывать её, пока она не дрожит от каждой моей капли слюны. Ни одну я не лизал, как тебя. Никогда.
Он целовал её шею, прикусывая, двигаясь вниз — к груди, снова к животу, к бедрам. Её тело дышало жаром, а он наслаждался каждой её реакцией.
— Даже Лилиан? — прошептала она, и в её голосе скользнула тень боли, которую она пыталась скрыть.
Он остановился. Посмотрел на неё. И, впервые за всю ночь, заговорил спокойно. Слишком честно.
— Нет. С ней — пальцы. Быстро. Глупо. Тогда я был моложе. Гнался за оргазмами, а не за стонами. У меня не было… — он провёл языком по её бедру, — такой дикой потребности доставить удовольствие. Не хотел никого чувствовать языком. Не горел этим. Ни к кому. Только к тебе.
Он снова оказался между её ног, его дыхание обжигало её кожу.
— Ты — первая, чью киску я захотел почувствовать полностью. Захотел выучить вкусом, губами, языком. Захотел, чтобы ты ломалась у меня на лице, чтобы стонала моё имя. Чтоб судорогой сжималась от одного касания.
Он вернулся к её клитору, медленно провёл по нему языком, а затем добавил, с усмешкой, хрипло:
— Потому что твоя киска, Элисон… она создана, чтобы я её трахал — языком, пальцами, всем, чем угодно. Она сладкая, как грех. Пульсирующая, горячая, нуждающаяся. Только моя. И чёрт, как же ты вкусно орёшь, когда я в ней.
Он снова принялся ласкать её — настойчиво, глубоко, с грязной одержимостью. Его язык скользил по ней с той жадностью, которую не сдерживал ни стыд, ни разум. Он хотел довести её снова. Хотел, чтобы она поняла: никто до неё не имел такой власти над ним.
— Это не про секс, Элисон, — прошептал он между поцелуями, — это про тебя. Только ты вызываешь во мне такую… животную потребность тебя разорвать, разложить на части, снова собрать — и довести до грани, пока ты не забудешь своё имя. Пока не останется ничего, кроме меня в тебе.
И с каждым движением языка она терялась. Он чувствовал, как её дыхание снова рвётся. Он ласкал её, как будто пытался выжечь из неё всё, кроме желания.
Элисон не выдержала.
Второй оргазм подкатил так стремительно, что она не успела ни вдохнуть, ни осознать, что уже срывается. Уилл двигался языком точно, будто знал каждую нервную точку, каждый изгиб её тела. Его пальцы сжимали её бёдра, не давая отодвинуться, не давая ни малейшего шанса сбежать от этой волны удовольствия.
Она выгнулась, ногти вцепились в простыню, горло сорвалось на вскрик — рваный, искренний, почти хриплый. В этот момент она была абсолютно, бесповоротно во власти этого мужчины, который довёл её туда, где не было ни гордости, ни контроля, ни защиты.
Он приник к ней губами ещё плотнее, продолжая медленно вылизывать остатки её наслаждения, будто хотел оставить внутри неё вкус себя.
Когда она обессиленно откинулась на подушки, сердце билось в груди, как молот. Грудь вздымалась часто, волосы прилипли ко лбу, а тело всё ещё подрагивало от послевкусия.