Она зажмурилась, будто это могло стереть всё, что случилось между ними. Как она могла позволить себе это? Как могла позволить ему так глубоко проникнуть не только в её тело, но и в её сознание? С усилием приподнявшись, Элисон оперлась спиной о прохладное изголовье кровати. Её пальцы судорожно сжали край одеяла, инстинктивно прикрывая обнажённую грудь. В этот момент она чувствовала себя уязвимой как никогда.
Тишину комнаты нарушил лёгкий скрип двери. Вошедшая служанка — Бьянка — скользнула внутрь так бесшумно, что Элисон едва заметила её. Высокая, статная, с идеальной укладкой и льдистым взглядом, Бьянка с первого же дня дала понять, что Элисон в доме Уилла — нежеланная гостья.
— Доброе утро, — холодно произнесла она, окинув Элисон быстрым, изучающим взглядом, в котором не было ни сочувствия, ни уважения. — Хозяин уже ждёт вас к завтраку. У вас осталось пятнадцать минут.
Бьянка сделала эффектную паузу, её губы изогнулись в лёгкой, язвительной полуулыбке.
— О, прошу прощения, теперь уже десять. Пять минут я потратила на поиски... Вас, — она добавила это слово так, будто оно жгло ей язык.
Элисон стиснула зубы, удерживая раздражение. Её взгляд, холодный и резкий, метнулся в сторону служанки, но та уже разворачивалась, чтобы уйти, высоко вскинув подбородок.
Как только дверь закрылась, Элисон резко скинула с себя одеяло и накинула простыню, натянув её на грудь. Она почти бегом пересекла коридор, направляясь в свою комнату. Мысль о том, чтобы надеть вчерашнюю одежду Уилла, вызывала в ней отвращение, смешанное с каким-то мучительным трепетом. Его запах всё ещё витал в воздухе, словно дразня её и без того раскалённые мысли.
Она не собиралась показывать слабость. Ни Бьянке, ни кому-либо ещё в этом доме.
Войдя в свою комнату, Элисон почти физически ощутила, как её плечи расслабились. Здесь всё было знакомо до боли — мягкий аромат её любимого крема с нотками ванили и пионов витал в воздухе, плед небрежно свисал с кресла, а тишина, такая родная, обволакивала её, будто защищала от всего, что оставалось за дверью. Это пространство принадлежало только ей. Здесь ещё не чувствовалось Уилла.
Стараясь избавиться от липкой тревоги, она подошла к шкафу, на ощупь достала полотенце и простое хлопковое бельё. Пальцы задержались на резинке, будто сама ткань могла ответить ей, сможет ли она снова быть прежней. Сможет ли она выйти за порог — в университет, в город, в свою прошлую жизнь — и не чувствовать, как на неё смотрят? Не слышать за спиной шепота? Не замечать в глазах осуждения?
Тёплая вода в душе помогла лишь на мгновение. Она долго стояла под струями, позволив им стекать по её телу, как будто это могло смыть остатки чужих прикосновений. Но стоило выйти, как всё снова вернулось — и ощущение уязвимости, и едкий привкус боли на губах.
Запах горячего пара всё ещё витал в ванной, когда Элисон вытерла волосы полотенцем и подошла к зеркалу. Его поверхность запотела, но в едва заметном отражении она различила расплывчатую линию вдоль шеи. Проведя рукой по стеклу, она открыла себе чёткий вид — и застыла.
На коже проступили алые пятна, неровные, почти болезненные. Следы. Следы от его рта. От его желания. От его власти.
Словно её ударили, Элисон сжала челюсти и выдохнула сквозь зубы:
— Ублюдок.
Пальцы потянулись к тюбику тонального крема. Она открыла его дрожащей рукой и с яростью начала вбивать средство в кожу, замазывая всё, что могло выдать её. Каждое движение было резким, нервным, словно она пыталась стереть не только физические отметины, но и сам факт его присутствия в своей жизни. Словно она вырезала его из себя.
Выбрав из шкафа растянутую футболку с принтом Губки Боба и тёмные спортивные штаны, Элисон быстро натянула одежду, будто броню. Футболка была старой, почти детской, но в ней было что-то успокаивающее — память о времени, когда всё было проще, когда она ещё не знала вкуса страха, смешанного с чужим поцелуем.
Стук в дверь был громким и хриплым, как удар в грудь.
Элисон вздрогнула, сердце подпрыгнуло к горлу. Ей не нужно было гадать — она знала, кто там.
С раздражением Элисон распахнула дверь — и, как она и ожидала, на пороге стоял Уилл.
Он выглядел так, будто знал, что она не захочет его видеть, и именно поэтому пришёл. Его лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию, в уголках глаз темнела усталость, перемешанная с яростью. Но даже злость не могла лишить его той пугающей притягательности, которой он обладал.
На нём была безупречно выглаженная белоснежная рубашка, застёгнутая на одну пуговицу ниже, чем следовало. Рукава закатаны до локтей, обнажая крепкие предплечья, на одном из которых распускалась татуировка — чёрная роза, сложная, реалистичная, будто проросшая сквозь кожу. На бёдрах — строгие тёмные брюки с идеальной посадкой, подчёркивающие его фигуру. Он был одет не просто дорого — в нём всё кричало о власти, контроле, безупречном вкусе и опасной сдержанности.