Тонкий ветер из приоткрытого окна трепал занавески позади неё, в комнату проникал холодный воздух поздней бостонской осени, но ощущение, будто в ней стало холодно, возникло не от сквозняка — а от его взгляда.
Уилл молча провёл глазами по её фигуре — от босых ног до мокрых прядей волос, слипшихся у шеи. Его взгляд был ледяным, как утренний иней, и казалось, в нём плескалось нечто большее, чем раздражение. Но Элисон не знала — ещё не знала — что именно он услышал этой ночью.
— Почему ты всё ещё здесь? — тихо, но с отвращением спросил он, голос его звучал глухо и сдержанно, словно он из последних сил удерживал себя от крика.
— Ого, мы снова играем в «приказы и выговоры»? Вернулись к старым добрым временам? — бросила Элисон, стараясь говорить спокойно. Она обошла его, направляясь в ванную, чтобы повесить полотенце, но он не дал ей пройти.
Его рука резко схватила её за локоть. Сила в его пальцах была ощутимой — не столько болезненной, сколько обладающей. Как будто он считал, что имеет на неё право. Его татуированная рука, с которой будто капала тень розы, прочно обвила её.
— Отпусти, — резко сказала она, не поворачиваясь. В голосе звенела злость.
— А что, Элисон? Ударишь меня? Или снова убежишь? — его слова были тяжёлыми, как удары. В них не было грома — но было что-то куда более опасное: ледяное спокойствие, за которым скрывалась буря.
Она вырвала руку. Элисон направилась к сушилке, игнорируя взгляд, пронзающий спину. В комнате царила странная тишина — казалось, даже занавески, дрожащие от ветра, прислушивались к их напряжённому молчанию.
— Сбегу, но не сейчас, — бросила она, хладнокровно. Хотя сердце глухо бухало где-то под рёбрами.
Он стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди, словно намеренно сдерживая себя в рамках. Его взгляд был тяжёлым, как пепел. В лице застыла суровость, и при этом ни один мускул не дрогнул. Только глаза — чёрные, как мокрый асфальт за окном — смотрели на неё так, будто он видел всё. Или хотел выжечь то, что видел.
— Ты, похоже, не в духе, — хрипло усмехнулся он, ирония в голосе резала, как лезвие. — Думаешь, если вчера я был с тобой мягче, чем обычно, то теперь это станет нормой?
Элисон усмехнулась, но в этом была не лёгкость, а почти горечь. Она бросила взгляд в сторону балконной двери, где тонкая белая занавеска едва заметно дрожала в порыве ветра.
— Нежным? — переспросила она, с плохо скрытым презрением. — Ты называешь это нежностью?
Уилл шагнул ближе. Он больше не пытался казаться спокойным.
— Ты с самого утра выводишь меня, — сказал он глухо. — Я дал тебе пятнадцать минут, Элисон. Пятнадцать. А ты до сих пор здесь. И ещё в этом... — он скользнул взглядом по её старой футболке. — В этих жалких тряпках, которые я велел оставить.
Её брови сдвинулись. В голосе слышался почти сдержанный смех, облитый ядом.
— Раз уж мы вернулись к началу, — произнесла она, с вызовом глядя ему в лицо, — напомню: тогда я тебя не слушалась. И сейчас не собираюсь.
— Твою мать… — выдох Уилла прозвучал, как рык, срывающийся из самых глубин его ярости.
Он резко сократил расстояние между ними. Воздух между ними будто треснул. Его рука вцепилась в её локоть — холодная, крепкая, как сталь. Он поднял её руку на уровень своих глаз, и Элисон почувствовала, как дыхание застряло в груди.
— Не дерзи мне, Элисон, — проговорил он тихо, но каждое слово было отточенным лезвием. — Тогда у тебя не было моей фамилии. Тогда ты была никем. Сейчас тебя знает каждый — и ты моя.
Он не повысил голос. Но угроза, пропитанная уверенностью в своём праве, звучала куда страшнее крика.
— Да что с тобой не так? — вырвалось у неё. Она резко толкнула его в грудь, и на мгновение ему пришлось отступить. Её сердце стучало, как молот. От злости. От страха. От непонимания, откуда в нём вдруг такая тьма.
Он не отшатнулся — только шагнул ближе, будто позволил это, чтобы потом ещё сильнее подавить. Его глаза сверкали, как у загнанного зверя — яростные, неровные, полные бешенства. Его челюсть была сведена, а грудь тяжело вздымалась. Он выглядел так, будто вот-вот взорвётся — или начнёт крушить всё вокруг.