— Переодевайся, — резко бросил он, голосом, который был не просьбой, а приказом.
— Зачем? Мне и так хорошо, — парировала она, стараясь сохранить лицо. Но в её голосе дрожала ярость, перемешанная с вызовом.
— Я сказал — переоденься, — рявкнул он, и его голос разорвал воздух, как удар грома.
Комната затихла. Даже ветер с балкона на мгновение затаился. Шторы замерли в нерешительности.
Элисон сжала кулаки. У неё подкашивались ноги, но она не отступила.
— Ты не сделаешь этого, правда? — её голос задрожал, когда он сделал ещё шаг. А потом — схватил подол её футболки и резко потянул вверх.
Она взвизгнула, пытаясь отбиться, вцепиться пальцами в ткань, защитить хоть что-то — но Уилл был беспощаден. Его движения были резкими, грубыми. Футболка трещала в его руках, срываясь с плеч, обнажая её кожу. В этом не было желания — только демонстрация власти. Только стремление подчинить.
— Ты с ума сошёл?! Пусти! — закричала она, её голос сорвался от ярости. Она отчаянно боролась за жалкие клочки ткани, но он был сильнее. Он всегда был сильнее.
В ней что-то сорвалось.
И в следующий миг её ладонь со всей силы врезалась в его щёку.
Удар был звонким, сухим. Его лицо дёрнулось в сторону, но он не издал ни звука. Он медленно повернул голову обратно и посмотрел на неё — взглядом, от которого по спине пробежал холод.
В его глазах не было боли. Ни обиды. Только ярость.
Чёрная, вязкая ярость, как нефть, кипящая под поверхностью.
Он стоял, стиснув кулаки так, что побелели костяшки. С каждым вдохом его грудь поднималась, как у зверя перед прыжком. Он был опасен. Слишком опасен.
— Хватит! — крикнула она, её голос дрожал. Она сжимала кулаки, борясь с собственным телом, которое будто сжималось под его взглядом. — Ты больной ублюдок! Прекрати!
Уилл смотрел на неё так, будто в следующий момент мог разлететься вдребезги от собственного гнева. Его глаза, почернели как выжженная смола, сверкали яростью, которая больше не пряталась. Его кулаки были сжаты до побелевших костяшек, и от напряжения, исходящего от него, казалось, воздух в комнате сгустился, стал вязким, почти осязаемым.
Элисон стояла, будто перед оголённым проводом. Достаточно одного слова, одного движения — и всё взорвётся.
— Ударь же! — крикнула она, срывая голос. — Ты ведь этого хочешь, не так ли?!
Слова вылетели с её губ, как крики отчаяния, запоздалый вызов и страх в одной плоскости. Они ударили в него, но не так, как она ожидала.
Он не ударил.
Он подошёл.
Резко. Почти молниеносно.
И прежде чем она успела отшатнуться или осознать, что происходит, его губы врезались в её. Жестко. Слишком резко. Поцелуй не был ни ласковым, ни желанным — он был оружием. Он вламывался в её пространство, как и он сам — без предупреждения, без разрешения, с яростной потребностью доказать: ты моя.
Его пальцы обхватили её лицо, не давая отстраниться, дыхание стало горячим и резким, как у человека, который держал всё внутри слишком долго. Он целовал её так, будто хотел стереть её прошлое, её сопротивление, её имя, если бы мог.
Элисон дрожала. Внутри всё сжалось от отвращения и шока. Она чувствовала, как губы сопротивляются, но не могли вырваться — он держал её крепко, как будто боялся, что если отпустит — она исчезнет. Или разобьёт его.
— Господи, ты что творишь?.. — выдохнула она, прерывисто, прямо в его губы. Голос сорвался, дрожал от напряжения, как плёнка, натянутая до предела.
Она толкала его, упиралась, но он был слишком силён. Его руки скользнули под ткань её футболки, холодные, жадные, решительные. Прикосновения были резкими, почти безумными. Не нежность — а контроль. Не желание — а доминирование.
Она зажмурилась, и в груди что-то оборвалось. Слишком резко. Слишком грубо.
Её ярость вспыхнула мгновенно. Стиснув зубы, она с силой наступила на его ногу.
Он отшатнулся. Не застонал, не выругался — только резко выдохнул, будто что-то прорвало. Элисон вырвалась из его хватки, отступая назад, её дыхание было прерывистым, лицо вспыхнуло, сердце колотилось, как сумасшедшее.
— Ты… ты сумасшедший! Маньяк! — выкрикнула она. — Мне противны твои мерзкие поцелуи!
Он поднял голову, в глазах была ярость и... боль?
— Врёшь, — произнёс он глухо. Его голос был хриплым, тяжёлым, срывался, как будто каждое слово стоило усилий. — Вчера ты целовала меня. И тебе это нравилось.
— Потому что ты попросил. Потому что ты умолял! — голос её стал резким, будто рвущий воздух. — Не забывай, кто ты. И перестань кричать на меня. На свою жену можешь орать в другом доме.
Он застыл. На миг. Затем медленно отвёл взгляд, как будто боролся с чем-то внутри себя. Его лицо исказила тень, как будто в нём что-то треснуло.