— Ты, похоже, забыла, что ты и есть моя жена, — произнёс он. Его голос был ниже, медленнее. Но в этой медленности слышалась бездна.
— На бумаге, — её голос стал ледяным. Она стояла прямо, хоть и дрожала внутри. — Только на бумаге. И мы оба знаем, почему ты держишь меня здесь.
Между ними повисла тишина — тишина, наполненная невыносимым напряжением. Будто сама комната затаила дыхание. В этом молчании не было покоя — лишь горечь, сдержанные эмоции и горькое осознание, что они перешли точку, откуда не возвращаются. Слова больше не спасали, они лишь ранили.
— Пошёл вон, — сказала она, неожиданно ровным голосом. Но за этой ровностью стояли страх и решимость, как острый нож, прижатый к горлу.
Уилл прищурился. Его взгляд вспыхнул, как пламя на ветру. Он замер в дверях, но по выражению лица было ясно: он не собирался уходить. Не без последнего удара. Не без контроля.
— Что? — его голос был низким, глухим, срывающимся на рычание. — Повтори.
— Пошёл вон, — повторила Элисон, громче. Её глаза блестели — от слёз, от злости, от отчаяния.
— Ты кем себя возомнила? — рявкнул он, его голос стал жёстким, хлестким. — Кто ты такая, чтобы выгонять меня из моего же дома?
— Я не выгоняю тебя из дома, — её тон стал ледяным. — Я выгоняю тебя из своей комнаты. Из той самой, которую ты сам мне выделил. Забыл?
Она смотрела ему в глаза — ровно, не отводя взгляда. Это был вызов. Прямой. Упрямый. Горький.
Уилл не ответил сразу. Он молчал, и тишина была красноречивей крика. Его губы изогнулись в безрадостной усмешке, в которой смешались раздражение и... злость, не способная найти выхода.
— Забыл сообщить, — процедил он, как лезвие сквозь зубы. — С завтрашнего дня эта комната станет детской. Рабочие приедут с утра.
Слова вонзились в неё, как иглы. Элисон смотрела на него с недоверием, будто не сразу поверила, что он способен на такую подлость. Но он не моргнул. Он не лгал.
— Ты серьёзно сейчас? — её голос дрогнул. — У тебя целый огромный дом. Можешь выбрать любую комнату. Зачем тебе понадобилась именно эта?
Она шагнула вперёд, взгляд жёсткий, подбородок поднят. В её глазах — решимость, в голосе — сдержанное унижение.
— Во-первых, здесь нет ничего твоего, — отрезал он. — Ни одной вещи. Ты здесь гость. И, во-вторых, моя спальня — через стену. Я хочу знать, что мой ребёнок рядом.
Прозвучало холодно, расчетливо. Как будто она — просто контейнер, биологическая функция. Не личность.
— А где, по-твоему, я должна спать? — тихо спросила она, но в голосе всё ещё чувствовалась напряжённая струна, не позволявшая сорваться.
Он на мгновение замер, будто раздумывая. Затем посмотрел на неё с безжалостным спокойствием.
— Со мной, — произнёс он.
Элисон застыла. На одно короткое, режущее сердце мгновение она не поверила, что услышала это. Но он смотрел серьёзно. Без тени иронии. Как будто это было логично. Правильно. Обязательно.
— Только через мой труп, — отрезала она. — Я лучше на полу, на лестнице, на улице! Да хоть в кладовке. То, что я уснула рядом с тобой вчера, — это была ошибка. Слабость. И она больше не повторится.
Каждое слово было как выстрел. Чётко. С яростью. И с болью.
Уилл замер. Его лицо стало каменным, губы сжались. Но голос он не повысил.
— Как скажешь, — проговорил он. — Я предложил из вежливости. Только из-за ребёнка. Волнуешься — я тоже волнуюсь. Но если тебе так приятно играть в жертву — продолжай. Мне и самому противно быть с тобой в одной комнате.
Он сделал шаг назад. Но перед тем как выйти, его голос стал ниже, опаснее. Лёд, сталь и тьма в одном дыхании.
— Но запомни: этой ночью ты не будешь спать здесь. И не будешь спать нигде, пока я не решу, что ты этого заслуживаешь. Лимит моей доброты исчерпан. И если с моим ребёнком что-то случится — я клянусь, я убью тебя.
Он не кричал. Не швырял словами. Но угроза, облитая холодом, вошла под кожу, как яд.
Элисон сглотнула, чувствуя, как сердце резко сжалось. Она знала — он способен на всё. И не говорил впустую.
— Ты сам сказал: ремонт с утра. Почему тогда я не могу остаться здесь хотя бы на одну ночь? — выдохнула она, голос сорвался, но в нём ещё теплилось упрямство.
Уилл посмотрел на неё с таким презрением, что ей захотелось исчезнуть.
— Я передумал, — сказал он просто. — Ремонт начнётся сегодня.
Элисон уже набрала воздух, чтобы возразить, когда в коридоре раздался короткий стук в дверь. Она вздрогнула, будто кто-то выдернул её из заряда злости, и резко обернулась. В проёме стоял Роберт. Спокойный, сдержанный, как всегда безупречный в сером пиджаке и выглаженной сорочке. Его вежливость резала по контрасту — в этом доме она была такой же редкостью, как искренность в голосе Уилла.