Элисон поднялась, обув ноги в ботильоны тёплого осеннего оттенка — мягкая кожа, устойчивый каблук, элегантный силуэт. Стильно, удобно, без показного шика — и всё же выглядело безупречно. Почти раздражающе безупречно.
Она посмотрела на него с вызовом, и Уилл понял: она знала, что он только что думал. И она чертовски гордилась этим.
Не проронив больше ни слова, они вышли из комнаты. Её шаги были быстрыми, звонкими, в каждом из них чувствовалось упрямство. Уилл шёл за ней, как тень — хищная, молчаливая, и с каждым шагом ему всё труднее было держать себя в руках.
В машине стояла гробовая тишина, плотная, как стекло между двумя мирами. Лишь негромкое урчание двигателя и редкие касания пальцев Элисон по экрану телефона нарушали эту гнетущую пустоту. Уилл сжал свой телефон крепко, как будто только это удерживало его от срыва. Он не смотрел в её сторону, но чувствовал каждое движение. Каждый её тихий смешок, каждый вдох — как раскалённая игла под кожу.
Она писала кому-то. Пальцы бегали по экрану, губы изредка тронула лёгкая улыбка. Живая. Настоящая. Не с ним.
Он стиснул зубы. Кто там? Лукас? Или кто-то ещё? Мысль об этом выворачивала изнутри.
Когда она, откинув волосы на плечо, немного повернулась, он заметил: на её шее не осталось ни следа от его вчерашних поцелуев. Замаскировала. Стерла. Словно всё, что между ними было прошлой ночью, — грязь, от которой хотелось поскорее избавиться.
— Быстро ты избавилась от воспоминаний, — его голос был хриплым, полным затаённой язвительности. — От вчерашнего.
Она даже не посмотрела на него. Только пожала плечом.
— Имею право. Или ты и это теперь будешь мне запрещать?
В её голосе звучало раздражение. Она больше не старалась скрыть своё отвращение. Больше не играла. Он сам разрушил всё.
— Делай что хочешь, — процедил он сквозь зубы. — Но если мы выходим вместе на люди, ты, чёрт возьми, ведёшь себя как моя жена. Поняла? Которая любит своего мужа. А он — её. Мы оба в этой игре. До рождения ребёнка ты живёшь по моим правилам.
Элисон громко выдохнула, устремив взгляд в окно. Солнечные лучи падали на её лицо, делая его невыносимо красивым и одновременно чужим. Она повернулась к нему, глаза полные горечи.
— Это обязательно? Как ты себе это представляешь? Я должна делать вид, что люблю человека, которого ненавижу?
Он не ответил сразу. Внутри у него бушевал шторм, но снаружи он оставался холодным.
— Я не прошу любви, — наконец сказал он. — Я прошу роли. И чтобы никто не узнал о контракте. Даже моя семья.
— Мне от этого не легче. Я больше не могу притворяться, Уилл. — Её голос дрожал, как струна, натянутая до предела. — Это всё превращается в кошмар. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось.
Он усмехнулся. Горько. Безрадостно.
— А потом что? Побежишь к своему Лукасу?
Её голова резко повернулась. В глазах вспыхнул гнев.
— А тебе-то что? После родов ты исчезнешь, так? Вот и исчезни. Я вычеркну тебя из своей жизни. Навсегда.
Он злился. Впервые за долгое время по-настоящему злился. Не потому, что она говорила это. А потому, что ему больно.
— Отлично. А я, как только ребёнок родится, подам на развод. Найду другую. Ту, которая будет хотя бы притворяться, что уважает меня. Чтобы у моего ребёнка была нормальная мать.
Уилл продолжал краем глаза наблюдать за ней. Элисон не ответила сразу. Она отвернулась, прижавшись плечом к прохладному стеклу, будто хотела раствориться за пределами этой машины, в тех осенних улицах, что мелькали за окном. Её руки были скрещены на груди, подбородок слегка опущен, а губы плотно сжаты. Весь её вид — словно немой крик, полный усталости и подавленного гнева.
Он знал этот взгляд. Знал эту тишину.
В её молчании не было покоя. Только тяжесть. В нём — разочарование, в ней — безысходность. Она словно строила между ними непробиваемую стену, и он уже не был уверен, хочет ли разрушать её или отступить.
Уголки его губ чуть дрогнули в сухой, недоброй усмешке. Ему казалось, он читает её как открытую книгу, и это злило.
— Что-то не так? — спросил он с ледяным спокойствием, но в голосе всё же проскользнула нотка язвительного самодовольства.
Элисон не обернулась. Только голос её прозвучал глухо, сдержанно, будто она говорила не ему, а самой себе:
— Немного грустно, знаешь ли.
Он чуть нахмурился, не сразу поняв, к чему она ведёт.
— Почему?
Она помолчала, прежде чем ответить. Словно обдумывала, стоит ли говорить то, что и без того тянет душу.
— Потому что… — её голос прозвучал тише, чем обычно, но в нём таилась такая острая горечь, что Уилл непроизвольно напрягся, — …ты носишь ребёнка девять месяцев. Спишь урывками. Тошнит по утрам. Потом роды. Боль. А потом какая-то девушка — милая, красивая, чужая — будет называть себя его матерью. А он — её мамой. Не меня.