Уилл тем временем — провожал гостей с тем самым внешним спокойствием, за которым скрывался человек, способный вспыхнуть за одну секунду. Элисон знала это слишком хорошо. Она вспомнила его раздражённый взгляд, когда речь зашла о кольце, — и тонкую боль на щеке от его «невинного» щипка. Внутри всё сжималось. Он запретил ей спать в комнате, как будто хотел показать ей её место в этом доме. В этом фарсе.
С тихим вдохом она повернулась и направилась не к своей спальне, а в сторону комнаты Лоры — пустующей в этот вечер. Подруга ушла ещё утром, и, вероятно, не вернётся до следующего дня. Элисон воспользовалась этой передышкой, чтобы забрать с дивана мягкий плед. Накинула его на плечи, обернувшись почти до самого подбородка, словно пыталась спрятаться от всего мира. От него.
Тихо, почти бесшумно, она вышла через боковую дверь, которая вела в сад. Влажные каменные плиты холодили босые ступни, и с каждым шагом ей казалось, что она уходит всё дальше от этой душной роскоши, от мрамора, золота, показного богатства и лживых лиц. От той жизни, в которую её втянули.
Небо над Бостоном было затянуто серыми облаками, и осенний воздух пробирал до костей. Ветер цеплялся за её волосы, дёргал их, будто хотел обратить на себя внимание, рассыпая пряди по лицу и плечам. Сад был безлюден. Только ржавые листья шуршали под деревьями, и фонари отбрасывали длинные тени на гравийные дорожки.
Элисон подошла к кованой железной лавке и села, не думая. Холод металла ударил в кожу сквозь ткань, как ледяной укол. Она вздрогнула всем телом, но не сдвинулась. Пусть лучше замёрзнет здесь, под звёздами, чем вернётся в комнату, где ей нечем дышать.
Плед съехал с плеч, и она поправила его, вжимаясь в ткань, будто в щит. Но холод всё равно просачивался сквозь кожу, добирался до костей. Ветер усилился, и вместе с ним пришла дрожь — не только от холода, но и от внутренней опустошённости. От ощущения ненужности, чуждости, как будто всё, что происходило за этим званым ужином, было спектаклем, в котором ей досталась самая неудобная роль.
Сидя в этом саду, она вдруг поняла, что совсем не хочет спать. Глаза горели от усталости, тело просило отдыха, но сознание — металось, не давая ей покоя. Мысли были спутаны, словно листья, кружащиеся в вихре. Всё казалось бессмысленным: и этот брак, и его игры, и завтрашний банкет, где её «представят» как жену.
Она прижала колени к груди, вжавшись в лавку, как в скалу посреди бури. Может быть, ночь и не принесёт ей сна, но хотя бы здесь, среди шороха листвы и ледяного ветра, она могла быть одна. Настоящая. Без маски. Без него.
***
Когда последний автомобиль гостей скрылся за коваными воротами, Уилл остался на крыльце, вдыхая прохладный воздух осеннего вечера. Внутри него клубилось странное, но приятное чувство удовлетворения — вечер прошёл под его контролем. Элисон, на удивление, не сорвалась, не выказала непокорства. На публике — она держалась. Почти как настоящая жена. Почти.
С этим ощущением он направился вверх по лестнице, к её комнате. Был уверен, что найдёт её там — уставшую, раздражённую, но на своём месте. Он толкнул дверь и вошёл. Пусто. Ни платья, ни обуви, ни её мягкого шороха. Заглянул в ванную — такая же тишина.
— Элисон? — позвал он, нахмурившись.
Ответа не последовало.
Он открыл дверь своей спальни — напрасно. Сердце кольнула тревога. Сжав челюсть, он резко развернулся и спустился вниз, почти срываясь с шагов.
— Где Элисон? — спросил он у одной из горничных, его голос был сдержан, но в нём проскальзывало нечто тёмное, взволнованное.
— Я… я не знаю, сэр. Она вышла, и я… я подумала, что она просто… — служанка замялась под его взглядом.
— Чёрт… — Уилл провёл рукой по волосам и пошёл к запасному выходу. Её нет в доме — значит, на участке. Она не посмеет уйти дальше. Не сегодня.
И правда: сад встретил его тишиной и свежестью, и только её силуэт вырисовывался среди клумб — на старой кованой лавке, закутанная в плед, согнувшаяся, как птица под дождём.
Он подошёл быстро, почти со злостью.
— Ты с ума сошла? — бросил он хрипло. — Сидеть здесь в такую погоду? Ты совсем дура?
Элисон медленно повернулась к нему. Её глаза блестели в полумраке, но голос остался холодным:
— Если пришёл, чтобы бросаться оскорблениями, можешь идти обратно. Дверь ты знаешь.
Он встал перед ней, руки в карманах, дыхание сбивчивое. От ветра её волосы развевались по щекам, губы посинели, но она держалась, как скала.
— Это мой дом, мой сад. Мне решать, кто где сидит. Не слишком ли много в тебе гордости, чтобы вести себя, как капризный ребёнок?