Он задержал взгляд дольше, чем хотел, и лишь спустя минуту отложил фотографию. Затем, будто подытоживая ход, который уже начал разворачиваться на шахматной доске его жизни, пробормотал с тенью удовлетворения:
— Убил двух зайцев одним выстрелом.
Это не была бравада. Это было чувство абсолютного контроля, ясное и острое, как лезвие. Он взял стакан виски, медленно поднёс к губам и сделал глоток. Горечь напитка приятно обожгла язык, возвращая к реальности, но не разгоняя мрака внутри.
Свет утра всё ещё лился в кабинет, касаясь стальных поверхностей и гладких кожаных кресел. Но в душе Уилла не было места свету. Власть — вот его утро, его день, его вечность. Власть над судьбами, над страхом, над собой.
И он ни за что не откажется от неё.
***
Когда массивная дверь кабинета с глухим стуком отворилась, и Ника буквально втолкнули внутрь, его дыхание сбилось. Воздух в комнате показался слишком густым, слишком тяжёлым — словно его можно было резать ножом. Каждый шаг отзывался гулким эхом в его висках. Он чувствовал себя словно загнанный зверь, оказавшийся в клетке с хищником, чьё имя давно уже стало синонимом власти и страха.
В глубине комнаты, полускрытый тенью, сидел Уилл. Его холодный взгляд был не просто наблюдательным — он пронзал. Улыбка, что расплылась на лице этого мужчины, не имела ничего общего с доброжелательностью. Это была усмешка кукловода, с наслаждением дергающего за ниточки чужих жизней.
— Ну вот и наш звёздный гость, — протянул он, словно смакуя каждое слово. — Ник Миллер. Когда-то герой. Теперь — никто.
Он говорил спокойно, даже вкрадчиво, но в этой тишине каждое его слово звенело, будто хруст стекла под ногами. Взгляд Ника дрогнул. Он сжал челюсти, пытаясь сохранить остатки достоинства, но голос выдал его:
— Я… я вас не знаю…
Это прозвучало жалко. Он сам это понял, как только слова слетели с губ. Его пальцы дёрнулись, грудь сжалась, и страх заскрежетал в груди, обнажая своё острое лезвие.
Уилл слегка склонил голову, не сводя с него взгляда. Пальцы медленно вращали бокал с янтарной жидкостью. Он не пил — он играл. Так же, как играл с Ником.
— Не знаешь меня? — тихо произнёс он, почти ласково. — Что ж, приятно познакомиться. Хотя, полагаю, это знакомство будет недолгим.
Тишина повисла между ними. Даже охранники в комнате напряглись, будто ощущая, как воздух начинает вибрировать от надвигающейся грозы.
— Что вам нужно от меня? — Ник выдохнул, сжав кулаки, чтобы хоть как-то удержаться на поверхности своего страха.
Уилл изогнул бровь и окинул его взглядом, как царственный судья — подсудимого, которого уже мысленно приговорил. Потом перевёл глаза на своих людей.
— Вы ему не рассказали? — с легкой насмешкой уточнил он.
— Мы… сказали, сэр. Он просто… — замялся один из них.
Но Уилл его уже не слушал. Его губы дёрнулись, и в следующую секунду кабинет взорвался хриплым, странным смехом. Это был не смех человека — скорее, хищника, у которого жертва наконец оказалась в капкане. Он смеялся долго, зло, как будто в каждом звуке была смесь презрения, веселья и усталой скуки. И когда этот смех стих, тишина обрушилась, как плита.
Он встал.
В его движении не было резкости — только холодная решимость. Подойдя к Нику вплотную, он наклонился к нему, так что их лица оказались на одном уровне. Его голос прозвучал тихо, почти ласково, но именно в этой тишине, в этой выверенной мягкости звучала смертельная угроза:
— Где. Мои. Деньги?
Ник едва удержался от того, чтобы не отпрянуть. Его дыхание участилось, лоб покрылся испариной, а пальцы вцепились в край стула. Всё его тело кричало об одном — бежать. Но он был заперт. Заперт в этой комнате. В этом взгляде. В этом голосе.
— Я… я верну их… скоро… честно, мне только нужно немного времени…
Голос предал его — слишком высокий, слишком торопливый, слишком напуганный. Но хуже всего было то, что Уилл уже не слушал слова. Он слушал страх. И, судя по выражению его лица, это была его любимая музыка.
Его пальцы судорожно скользили по краю стола, цепляясь за гладкую поверхность, словно ища спасения. Ник не решался поднять глаза — взгляд Уилла был словно ледяной хлыст, и он чувствовал, как каждая секунда под этим взглядом разрывает его изнутри. Он пытался собраться, выстроить в голове хоть какое-то оправдание, но мысли путались, скользили, как вода сквозь пальцы.
Уилл не спешил. Он словно наслаждался этой слабостью. Его поза была почти небрежной — одна рука подперла подбородок, вторая лениво играла с зажигалкой. Он казался воплощением равнодушной власти, уверенного в себе человека, знающего, как играть с чужими судьбами.