Но он надеялся, что она не осмелится заговорить.
— Уилл… сынок, — раздалось позади.
Этот голос. Хрупкий, чуть дрожащий, наполненный чем-то почти материнским. Почти. Потому что для него он звучал, как яд, проникающий под кожу.
Он застыл. Плечи напряглись, словно от удара. Несколько секунд он просто молчал, а затем медленно обернулся. Его взгляд был ледяным. Ни тени тепла, ни искры сомнения.
— Не называй меня так, — произнёс он глухо, но в этом спокойствии чувствовалось что-то опасное.
Она сделала шаг вперёд.
— Пожалуйста… я понимаю, что ты злишься, но...
— Злишься? — он оборвал её, голос стал резче. — Ты понятия не имеешь, что я чувствую. У тебя даже не было права произнести это слово.
Её глаза блестели от слёз, но он не поверил ни одной из них. Перед ним стояла чужая женщина. Не мать. Не семья. Просто человек, который когда-то принял решение оставить его.
— Я не хотела, чтобы всё вышло так. У меня были причины…
— Причины?! — голос Уилла взорвался, гнев вырвался наружу. — Ты оставила меня! Ты исчезла, будто меня никогда не существовало! Я был ребёнком! Шести лет! А ты просто... ушла!
Её губы задрожали. Казалось, она хочет что-то сказать, но слова застряли в горле.
— Знаешь, сколько ночей я лежал в темноте, надеясь, что ты вернёшься? — продолжал он, сделав шаг к ней. — Сколько раз я спрашивал себя, что сделал не так? Почему я оказался ненужным?
Она покачала головой, слёзы скатились по её щекам. Но он не остановился.
— А потом мне рассказали правду. Ты не умерла, как я верил. Ты выбрала. Ты просто выбрала свою жизнь. Без меня.
— Я не могла иначе, — её голос был сдавленным. — Всё было слишком сложно, Уилл…
Он усмехнулся — холодно, без искры иронии.
— Для тебя, может быть. А для меня? Что было для меня «не слишком сложно»? Дом чужих людей? Ненависть к себе? Страх, который не отпускал?
И в этот момент из дверей вышла Элисон. Она остановилась на ступеньках, её взгляд метался между ними, растерянный и тревожный.
— Сынок… — прошептала женщина вновь, сделав робкий шаг в его сторону.
Элисон замерла.
— Сынок?.. — переспросила она, её голос был полон недоумения. — Уилл, это...
Он развернулся к Элисон. Его лицо оставалось холодным, но глаза полыхали.
— Садись в машину, — отрывисто бросил он. — Мы уезжаем.
— Но… — она посмотрела на женщину, пытаясь осмыслить происходящее. — Она твоя…
— Нет, — его голос прозвучал, как удар. — Для меня её не существует.
Женщина шагнула ближе, руки дрожали.
— Уилл, послушай. Я всё объясню. Я не бросала тебя просто так, я…
— Довольно! — выкрикнул он, и голос его прозвучал как гром среди осенней тишины. — Мне не нужны твои оправдания. Я не шестилетний мальчик, которого можно обмануть красивыми словами. Я вырос. И всё понял.
Уилл больше не мог дышать этим воздухом. Каждая секунда, проведённая рядом с ней, словно разъедала изнутри. Ему казалось, будто пространство вокруг сжалось, и он задыхался в собственном гневе.
— Поехали. — Голос прозвучал резко, безапелляционно. Словно приказ. Не просьба.
Элисон растерянно повернулась к нему. Она стояла, будто вросла в землю, глаза её метались между двумя полюсами — женщиной, чьё лицо так внезапно стало важным, и Уиллом, чья злость, казалось, готова разорвать воздух.
— Уилл… — начала она, но он уже не слушал.
Он сделал шаг вперёд, резко, угрожающе. Глаза — ледяные, напряжение в челюсти — будто скованное железом. Его рука схватила Элисон за запястье.
— Я сказал, поехали, — произнёс он сквозь зубы.
— Ты причиняешь мне боль, — выдохнула она, пытаясь вырваться.
Он сразу отпустил. На одно короткое мгновение в его взгляде что-то дрогнуло — не раскаяние, нет — раздражённое осознание того, что снова теряет контроль. Он отступил на шаг, отвернулся, будто стыдясь не себя, а того, что позволил ей увидеть свою слабость.
— Мы не остаёмся здесь ни минуты, — процедил он, уже направляясь к машине.
Сзади вновь раздался голос женщины — теперь дрожащий, умоляющий:
— Уилл, подожди… Я не просила прощения. Но, пожалуйста, выслушай. Я всё тебе расскажу. Всё, что ты должен был знать тогда.
Он застыл. Медленно обернулся. Глаза его были холодны, как зимнее небо перед бурей.
— Ты думаешь, я этого хочу? — он шагнул ближе. — Думаешь, мне нужно знать, почему ты ушла? Почему ты оставила меня с бабушкой и отцом, словно старую игрушку, от которой устали? Думаешь, мне есть дело до твоих «причин»?
Она смотрела на него, и слёзы, стекавшие по её щекам, не вызывали в нём ни сочувствия, ни жалости. Только отвращение.