— Теперь я понимаю, — Элисон откинулась на спинку кресла, её взгляд упёрся в лобовое стекло, будто за его пределами могла найтись хоть какая-то ясность. Лицо оставалось напряжённым, губы — плотно сжаты. — Ты никогда не был готов выслушать другую сторону. Ты не ищешь правду, Уилл. Ты просто выбираешь ту, что тебе удобнее.
Он резко отвернулся от окна, пальцы судорожно сжались на руле, суставы побелели.
— Что ты понимаешь? Почему ты говоришь загадками?! — голос сорвался, хриплый и натянутый, будто внутри него всё звенело от ярости и бессилия.
Элисон, с побелевшими пальцами, вцепилась в подол пальто. Она попыталась дышать глубже, но каждый вдох словно раздирал её изнутри.
— Я не говорю загадками, — произнесла она наконец. — Просто не хочу тебя ранить.
— Твою же мать, Элисон, — Уилл повернулся к ней, и в его лице отразилась вся буря — злость, разочарование, уязвлённость. — Может, уже хватит играть в недомолвки?! Скажи. Что. Ты. Думаешь.
Она отпрянула, не испугавшись, но поняв, насколько он на грани. Голос у неё был ровным, но в нём ощущалась внутренняя дрожь:
— Тебе не понравится.
— Не тебе решать, что мне нравится, — зло бросил он, не сводя с неё взгляда.
Элисон замерла на долю секунды, затем, будто скидывая с себя груз страха, сказала:
— Ладно. Я скажу. Я верю твоей матери. Больше, чем твоей бабушке. Потому что всё в ней было... живое. Настоящее. И, по правде говоря, я скорее поверю, что это твоя бабушка могла поднять руку. Она выглядит как человек, который бьёт, а потом уверяет, что это ты виноват.
Уилл резко вскинул голову, лицо исказилось, словно её слова были пощёчиной.
— Выбирай выражения, — процедил он сквозь зубы. — Она — моя бабушка. Та, кто подняла меня на ноги, когда мать сбежала, даже не обернувшись.
— Иногда проще уйти, чем остаться там, где тебя ломают. — Голос Элисон стал тише, но не менее твёрдым. — Может, она ушла, чтобы выжить. А не потому, что не любила тебя.
В груди Уилла закипала ярость. Он сжал руль так, что кожа под ладонями натянулась до боли. Всё внутри него рвалось наружу — воспоминания, недоверие, страх быть снова преданным. Он чувствовал, как его гнев растёт, тьма подступает к горлу.
— Не зли меня, — тихо, почти угрожающе сказал он. — Я недавно пообещал себе, что больше никогда не подниму на тебя руку.
Элисон посмотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни вызова. Только усталость и боль, с которой, казалось, она научилась жить.
— Даже если бы ты поднял, я бы не испугалась, — прошептала она. — Я больше боюсь, что ты ничего не почувствуешь после этого.
Он зажмурился, как будто её слова били больнее, чем пощёчина. Потом резко выдохнул, будто выгоняя из себя всю злость. Вставил ключ зажигания. Двигатель ожил, взревев, как хищник, сорвавшийся с цепи.
Уилл выехал с обочины, не проронив больше ни слова. Он гнал машину по улицам, заливаемым огнями витрин и неоном вывесок. В груди бушевало — но под этой бурей начинало медленно подниматься осознание. Он срывался. Он снова срывался. И делал больно ей.
Она сидела рядом, молча, с опущенными глазами. Не сопротивлялась, не провоцировала. Просто была. И это вдруг стало хуже любой драки.
Он сжал руль крепче.
Он не должен был.
Но уже было поздно.
Когда они, наконец, добрались до дома, тишина в машине стала почти ощутимой. Ни один из них не говорил. Уилл смотрел прямо перед собой, стиснув зубы, а Элисон — в сторону, в темнеющее окно, будто хотела стереть этот вечер из памяти.
Двигатель заглох, но она не пошевелилась. Несколько секунд они сидели молча, пока Элисон наконец не открыла дверь с резким движением и вышла, не сказав ни слова. Шаги по гравию звучали быстро и чётко. Она не оборачивалась.
Уилл выдохнул сквозь зубы, ударив ладонью по рулю, прежде чем взять пакеты и пойти за ней. Его шаги были тяжёлыми, каждое движение — словно сдерживало нарастающий внутри ураган.
Она уже почти достигла лестницы, когда он окликнул её:
— Элисон.
Она остановилась, не поворачиваясь, только плечи чуть дёрнулись. Секунда тишины.
— Что? — её голос был уставшим, ровным, словно натянутой струной.
Он приблизился. Его силуэт был напряжён, лицо всё ещё хранило следы злости, но голос звучал более сдержанно.
— Я уже отдал распоряжение, чтобы прислуга перевезла твои вещи в мою комнату.
Элисон медленно обернулась. Взгляд — прямой, холодный.
— Без моего согласия?
— Мы женаты. И мы будем жить как положено.
— Это обязательно? — Элисон остановилась у подножия лестницы, её пальцы сжались в кулак. Голос прозвучал тихо, но за ним скрывалась усталость, натянутая, как струна. — Я не хочу спать с тобой в одной комнате. И тем более — делить кровать.