— Мне нужно знать, зачем вам моя сестра, — прохрипел он. Слова с трудом покидали пересохшее горло, и он сам удивился, что ещё держится.
Уилл снова улыбнулся — теперь лениво, с каким-то хищным равнодушием. Он откинулся на спинку кресла, словно ему надоело играть в доброго и злого следователя одновременно.
— Допустим… у нас с ней могут быть общие интересы, — сказал он и, словно забывшись, постучал пальцами по столу, как дирижёр перед началом финальной симфонии. — Главное — ты приведёшь её ко мне. Сегодня. Она не должна знать, зачем. Не задавай лишних вопросов, Ник. Просто приведи.
— Какие, чёрт возьми, у вас могут быть с ней интересы?! — голос Ника взвился, пронзив тишину комнаты. Он весь сжался в тревожном протесте, глаза сверкнули отчаянием.
Уилл даже не моргнул. Лишь медленно повернул голову, как змей, перед броском. Он посмотрел на своего человека — тот мгновенно подошёл и, не колеблясь, врезал Нику в живот.
Воздух вырвался из лёгких с громким хрипом. Ник согнулся, его колени подогнулись, а из глаз выступили слёзы боли. Он схватился за живот, задыхаясь, но не упал. Он стоял, дрожащий, униженный, но несломленный.
— Знай своё место, — голос Уилла был тихим, но в нём звучал металл. — Я не терплю крика. Ни от кого.
Комната снова погрузилась в гнетущую тишину, в которой слышно было лишь тяжёлое дыхание Ника и отдалённый шум шагов — будто в другом мире, где не было ни угроз, ни долгов. Только здесь, между четырьмя стенами, решалась его судьба. И судьба его сестры.
— У тебя шесть часов. Твоя сестра должна быть у меня, иначе... — Уилл резко замолчал, будто смакуя тишину, словно сам воздух стал тяжелее. Он медленно поднял палец к губам, сделав жест, напоминающий насмешливую просьбу о тишине. — Хотя, знаешь что? Я передумал. После шести мои ребята сами её найдут. А ты... ты можешь начать искать способы вернуть долг. Пока ещё не поздно.
Каждое его слово звучало, как кованый гвоздь, вбиваемый в разум Ника. Воздух в комнате стал липким, будто насыщенным страхом. Всё внутри Ника сжалось в болезненный комок — это уже не просто угроза. Это был приговор, скрытый за маской равнодушной ухмылки.
— Ты... ты настоящий урод! Чёртов манипулятор! — выкрикнул он, срываясь на крик. Гнев кипел в его груди, не находя выхода, будто запертый в клетке. Но Уилл не дал ему договорить.
Раздался сухой хруст удара — прямой, быстрый, без лишних движений. Ник почувствовал, как лицо вспыхнуло огнём. Он упал, сражённый внезапной болью. Резкая вспышка — и вот он уже лежит на полу, сжимая щёку, в голове гудит, глаза наполняются предательскими слезами. Боль была резкой, унизительной, но ещё сильнее — чувство полной беспомощности.
Уилл стоял над ним, как будто наблюдал за чем-то отстранённым и скучным. Его лицо оставалось спокойным, словно он обсуждал погоду.
— Как печально, что твои слова не значат для меня ровным счётом ничего, — холодно произнёс он. Его голос был не голосом человека, а лезвием — острым, ледяным, с легкой насмешкой, скользящей в интонации. — Выбор за тобой. Но часы тикают, Ник. И они не ждут.
Он достал из внутреннего кармана пиджака белоснежную визитку. Глянцевая поверхность блеснула в его пальцах, когда он неспешно поднёс её к лицу Ника, будто играл в жестокую игру.
— Возьми. Когда решишь — позвони. Я скажу, куда ей подъехать. Ты же умный парень, не так ли? Умеешь убеждать. Особенно, если речь идёт о собственной шкуре.
Ник вырвал визитку, словно она обжигала. Пальцы дрожали. Он не хотел касаться ничего, что связывало его с этим человеком, но выбора у него не было.
Он покинул помещение, едва не врезавшись в дверь. Коридор встретил его тишиной, но эта тишина не успокаивала — она давила, оглушала. Он задыхался. Сердце билось так громко, что он слышал его в ушах, как барабанную дробь приговорённого.
На улице вечерний воздух ударил в лицо ледяной пощёчиной, но даже это не помогло. Он шёл, не глядя по сторонам, как будто хотел убежать, но знал — некуда. Паника захватывала его изнутри, сжимала в кольцо.
В такси он сел, как в гроб. Его тело было тяжёлым, каждое движение давалось с трудом. Мобильный в руке казался тёмной воронкой — всё, что он мог сделать, это набирать. Номера, имена, воспоминания. Надежда и страх сменяли друг друга, как кадры фильма, от которого невозможно отвести взгляд.
— Прости, Ник, не могу...
— Сам еле держусь на плаву...
— Позже, может...
Голос за голосом, отказ за отказом. И гул в трубке, этот равнодушный, равномерный сигнал. Он звучал, как отсчёт. Как напоминание, что время уходит. И с ним — всё, что осталось от спокойной жизни.
Страх, вползавший в сознание, как ледяной туман, постепенно перерастал в обжигающую паническую тревогу. Ник чувствовал, как в груди нарастает глухое давление, будто кто-то невидимый сжимал сердце изнутри. Каждое короткое «нет», раздающееся в трубке, било по нервам, как раскалённый прут. Друзья, прежде казавшиеся опорой, теперь превращались в холодные силуэты, равнодушные к его мольбам. Их молчание становилось оглушающим — оно звенело в ушах, разрушая последнюю надежду. Время, казалось, больше не имело ритма — оно не текло, а давило. Каждая секунда становилась вечностью, наполненной беззвучным криком.