Он бросил в него пиджак Лукаса, который был наброшен на плечи Элисон, как будто это был грязный кусок тряпья.
— Даже не думай к ней прикасаться. Это моя жена. Моя.
С этими словами Уилл сорвал с себя пиджак и аккуратно укутал Элисон, как будто одно лишь это могло вернуть ей тепло, дыхание, жизнь. Он прижал её к себе, словно боялся, что стоит ему ослабить хватку — она исчезнет.
— Чёрт — пробормотал он, опуская губы к её виску. — Дыши… прошу тебя, просто дыши.
Он поднял её на руки, будто невесомую фарфоровую статуэтку, и взглянул вперёд — толпа уже расступалась перед ним, отводя глаза. Все только что наблюдали за жестокой драмой, теперь же — будто увидели расплату за чужие желания.
— Уилл! — раздался голос Лилиан. Она бросилась к нему с испуганным выражением лица. — Что произошло?
Он резко повернулся к ней, и голос его звучал с хриплым, сдавленным напряжением:
— Осмотри её.
— У меня нет ни приборов, ничего. — пробормотала Лилиан, растерянно оглядываясь.
— Тогда найди, мать твою, аптечку! — закричал Уилл, в голосе его сорвался не просто гнев — а отчаяние. — Здесь должен быть медпункт, запас, хоть что-то!
Лилиан побледнела, но кивнула и побежала прочь.
Уилл опустился на колени у стены балкона, прижимая Элисон к себе, как будто его тело могло заменить ей всё: воздух, защиту, лекарство.
— Прости, — прошептал он, прижав губы к её волосам. — Прости, что не заметил… что довёл… я... чёрт, только не оставляй меня, слышишь?
Он не осознавал, что говорит это вслух. Только крепче прижимал её, глядя на её бледное лицо с тем выражением, которое никогда бы не показал другим. Это не был Уилл-хищник, не был Хадсон, известный своим хладнокровием. Это был человек, потерянный в страхе потерять то единственное, что начинало значить для него слишком много.
Уилл же, не обращая внимания на окружающих, вынес Элисон с балкона. Каждый шаг отдавался глухим стуком в его ушах. В его голове крутились мысли, заставляющие его сердце биться всё быстрее. Что, если она действительно серьёзно больна? Что, если это его вина? Гнев, который только что кипел в нём, мгновенно сменился глубоким чувством вины и страха.
Его руки сжались крепче, словно он мог защитить её от всего, просто держа на руках.
Он не обращал внимания ни на шёпоты, ни на взгляды — он нес Элисон на руках сквозь толпу, словно сквозь чёртов ад. Его шаги были резкими и быстрыми, но в его голове всё происходило будто в замедленной съёмке. Каждый её вдох — неглубокий, едва уловимый — врезался в его сознание болезненно, будто лезвие по коже. Она была слишком лёгкой. Слишком тихой. Слишком неподвижной.
«Не смей,»— проносилось у него в голове. «Не смей отнимать у меня её.»
Когда они добрались до укромной комнаты в конце коридора — бывшей служебной, теперь спешно освобождённой от всего лишнего, — Уилл осторожно опустил Элисон в мягкое кресло. Её тело обмякло, как тряпичная кукла, голова безжизненно склонилась набок, волосы прилипли к лбу. Казалось, вся её сила, всё её тепло — исчезло.
— Элисон… — он произнёс её имя, как молитву, опускаясь на колени. Его руки, эти сильные, властные руки, привыкшие к контролю и власти, теперь дрожали, будто в них впервые поселился страх.
Он нежно обхватил её запястья, начал растирать их — бессмысленно, отчаянно, как будто этим мог вернуть ей жизнь. Его губы были сжаты до белизны, а в глазах плескался ужас.
— Она же поправится, да? — голос Уилла хрипел, будто он с трудом продирался сквозь горло. Он не обращался ни к кому конкретно — он будто спрашивал у мира, у самого Бога.
Лилиан, всё ещё в вечернем платье, на коленях перед Элисон, проверяла пульс, как могла, на ощупь, на память — слишком тревожная, чтобы сохранять хладнокровие.
— Пульс слабый, но есть. Кажется, это переутомление… стресс. Возможно, понижение давления. И — она замялась, взглянув на Уилла. — Возможно, это связано с беременностью.
Слово «беременность» пронзило воздух, будто выстрел. Уилл затаил дыхание. Его глаза на мгновение расширились, а потом он склонился ближе к Элисон, прижавшись лбом к её руке.
— Прости меня — прошептал он почти беззвучно, так, чтобы никто не услышал. — Прости, что не заметил. Прости, что не защитил.
Лукас стоял в углу комнаты, и хотя его губы были сжаты, а челюсть напряжена, он молчал. Его взгляд был прикован к Элисон, но не смел подойти. Между ним и Уиллом тянулась невидимая, но острая, как бритва, линия границы.
Отец Уилла, Гарри, подошёл сзади, положив руку сыну на плечо.
— Сынок, что случилось? — его голос был сдержан, но полон тревоги.
Уилл не обернулся.
— Я не знаю. Она просто… — он запнулся, и голос его стал едва слышен. — Просто рухнула у меня на руках.